— Хотя? — повторила матушка, чтобы поторопить Катерину с продолжением фразы.

Катерина сунула полотенце повивальной бабке и опустила руки. Помолчала немного, задумчиво глядя на двор. Савелий вдруг вздрогнул без всякой причины и заскулил негромко — от напряженного ожидания слов Катерины, должно быть. И она сказала, ни на кого не глядя:

— Можно вынуть через разрез ребенка, а затем вовсе удалить роженице матку. Кровеносные сосуды, ее питающие, перетянуть. Швы можно сделать шелковыми нитями. Это органический материал, и примерно через год нить рассосется, а к тому времени все разрезы уже срастутся. Инфекция почти неизбежна, но у меня еще остался пенициллин, это тоже дает нам какой-то шанс… Вот… Как-то так!

Катерина развела руками и взглянула на Савелия. Тот не отвечал, и только беззвучно шевелил ртом, как рыба. Ясно было, что он ни слова не понял из того, что только что сказала Катерина. Тогда матушка положила руку ему на плечо и потрясла.

— Что скажешь, Савелий? Твоя жена — за тобой и слово последнее. Даешь добро доктору на то, чтобы операцию твоей Алене делать?

Савелий беспомощно глянул сначала на меня, потом на матушку, потом на Катерину. Но никто и не думал подталкивать его к какому-то решению, все ждали, когда он сам его примет. А он и не знал, что ответить, лишь лицо кривил в судорожных гримасах. Жуть как боялся он принять неправильное решение. И тогда он схватил меня за руку и сказал жалобно:

— Барин… Алексей Федорович… Что делать-то мне, а? Я ж не понимаю ничего! Как лучше, а⁈

— Сава, никто не знает как лучше, — пряча глаза, ответил я. — Знаю только одно: если ничего не делать, то сегодня-завтра помрет твоя Аленка. А если сделать, то может помрет, а может и нет. Это как бог даст.

— Понапрасну обнадеживать не стану, — добавила Катерина, — шансов выжить у нее немного. Но Алексей Федорович совершенно прав: если ничего не делать, то шансов не будет вовсе.

— Тогда делайте, барыня! — решился наконец Савелий. — Если бог смилуется, то все у вас получится как надо. А коль уж не смилуется, то так тому и быть.

И все в один миг переменилось. Выпрямившись, Катерина сразу же стала гораздо выше ростом, да и лицо у нее приняло такое выражение, что стало ясно: решение принято, и ее уже не остановить. Возможно, тот, кто с Катериной до сего момента знаком не был, и попытался бы — коль возникла бы на то нужда — чем-то ей препятствовать, но я бы ему тогда не позавидовал. Потому как точно знал: ничего бы у него не вышло. Это как пытаться остановить заядлого рубаку в самый разгар смертельной схватки: словами уговорить уже не удастся, а если влезешь под меч, то тебя и самого порубят в капусту.