— А как Алена?
Агафья помотала головой и глазами указала на Катерину, которая уже не обращала на них никакого внимания. Сжав нож посередине лезвия, она резала им что-то в Аленкином животе. Я глянул туда только однажды, но сразу почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота от увиденного.
Нет, я, конечно, и раньше видел человеческие внутренности. Бывало и сам выпускал их наружу, но то все было в таком состоянии, когда подобное кажется вполне естественным и даже ожидаемым, да и не лицезрел я их особо долго — нет у меня такого пристрастия.
Но здесь же была совсем другая история. Я видел перед собой человека, которого знал с детства, и он лежал передо мной сейчас совершенно беспомощный, с распоротым животом, в котором шевелились какие-то органы, а Катерина окровавленными руками возилась в этих органах, и на лице ее тоже были видны кровавые брызги.
— Алешка, не заслоняй мне свет, — сказала она, и я торопливо сдвинулся в сторону. — Агафья, возьмите у Настасьи Алексеевны шелковые нити, протрите их водкой и вденьте в иглу. Скоро будем зашивать.
Агафья передала младенца поднявшемуся на ноги Савелию, а сама кинулась исполнять приказание Катерины. Та склонилась над раскрытым животом, закрыв мне обзор, и я даже вздохнул с облегчением, от того, что можно не смотреть больше на эту кровавую картину.
Но вдруг я понял, что все равно вижу ее! Нет, не глазами — Катерина по-прежнему закрывала от меня рану на животе Аленки, но где-то у меня в мозгу ярко светилась картина того, что происходило сейчас в животе роженицы. Я словно бы стал маленьким-маленьким, и находился сейчас там, где-то внутри Алены, и видел у себя над головой гигантский нож Катерины, который она сжимала пальцами, и каждый из них был в несколько раз крупнее меня самого.
Внутренние органы мне больше не казались таковыми, и ничего тошнотворного я в них не находил — все они теперь просто стали частью некой местности, частью ландшафта, в котором я находился. Я видел у себя над головой огромные кровеносные сосуды, видел лезвие ножа, с хрустом кромсающего плоть, теперь совершенно не похожую на плоть.
И я знал, что лезвие ни в коем случае не должно зацепить сосуды, потому что это очень плохо, потому что тогда Аленка скорее всего умрет, и мы уже ничего не сможем с этим поделать. А потому, когда я увидел, как лезвие ножа приближается к одному из сосудов, готовое вот-вот перерезать его одним неловким движением, я прошептал особое заклинание, и нож тут же замер. Слабо дернулся еще пару раз, как будто хотел перебороть наложенное заклинание, но не смог его пробить и сдался, уплыл в сторону.