Помимо четырёх орденов, Фокадан получил одиннадцать медалей от семи государств. К слову, его случай ничем особенным не выделялся, офицеров награждали щедро, даже чрезмерно.
— Нет ощущения праздника, — пожаловался Даффи в офицерском собрании части[5], косясь на увешанную наградами грудь, — знаю, что воевал, и хорошо воевал, но послевкусие от награждений какое-то дурное осталось.
— Как будто незаслуженно получил, — понимающе кивнул полковник, лениво перебирающий гитарные струны, — слишком много наград за короткий срок.
Даффи хохотнул:
— С медалями вообще смешно — полное впечатление, что их вообще не глядя раздавали.
— Не удивлюсь, — хмыкнул Фокадан, откладывая инструмент, — нас, офицеров, в какие-то списки сводили, а вот солдат нередко за бравый вид выбирали. Ладно, пусть пересластили с наградами, зато для барышень из хороших семей это как оперенье у павлина.
— Первый жених, — хохотнул крутившийся перед зеркалом Каллен, прихорашивающийся перед свиданием. Посмеявшись натянуто, тему продолжать не стали. Вот в самом же деле, это ж надо исхитриться так испоганить хорошее дело!
* * *
Прогулка по Варшаве в сопровождении компании ирландских и русских офицеров из баклановцев, приехавших на торжества, небезынтересна. Жжёнов, кривоногий кавалерийский полковник, с которым Фокадан сдружился у Бакланова, оказался настоящим знатоком города и прекрасным рассказчиком.
Правда, некоторая специфика у экскурсовода наличествует — он страстно любит Варшаву и не слишком-то любит варшавян.
Необычно, но попаданец встречал такое в двадцать первом веке, у русских беженцев из Закавказья и республик Средней Азии. Сложно плохо относиться к месту, где провёл детство и сложно относиться хорошо к народу, который вынудил тебя бежать. Пусть виноват в этом не весь народ, но заслуженная ненависть к немногим нередко оборачивается неприязнью ко всему народу. Хорошо, плохо ли… это жизнь. У кого-то это лечится, а у иных травма навсегда.
Архитектура мельком, да и не интересовались господа офицеры нюансами классицизма или барокко, как и жизненными перипетиями[6] архитекторов. А вот исторические события, происходившие в старинных особняках и на мощёных брусчаткой улицах, самое оно. Тем более, очень жизненно и ярко рассказывал русский ротмистр.
— Вот тут моего деда и убили во время восстания тридцатого года, — глазами показал Жжёнов на узенькую улочку, — живот вспороли и оставили умирать[7]. Врачом служил.
Не все истории столь кровавы, но у кавалериста получается даже события, происходившие века назад, подавать так, будто они случились вчера.