Он взял со стола ещё один лист.

— Список других жертв. Семья Сазиковых — разорены, вынуждены эмигрировать в Париж. Верховцевы — потеряли фирму, существовавшую восемьдесят лет. Завод купца Овчинникова сожжён. И это только те, кого мы знаем. Сколько ещё семей должно было пострадать?

Зал молчал.

— Я прошу суд признать вину Хлебникова в полном объёме и назначить компенсацию всем пострадавшим за счёт конфискованного имущества.

Несколько человек в зале захлопали. Муравьёв стукнул молотком — но, мне показалось, без особого энтузиазма.

Последним встал Корнилов. Заключительное слово обвинения.

— Господа присяжные, — прокурор стоял прямо, руки за спиной. — Перед вами высокопоставленный чиновник, который предал доверие народа ради денег. И мёртвый предприниматель, превративший бизнес в преступную империю. Я требую максимального наказания. Не ради мести, но ради справедливости. Пусть это дело станет предупреждением для каждого, кто считает себя выше закона.

Корнилов сел. Муравьёв обвёл зал тяжёлым взглядом.

— Суд удаляется на совещание.

* * *

Полтора часа растянулись в вечность.

Зал гудел приглушёнными разговорами. Кто-то выходил в фойе и возвращался, кто-то нашёл работающий автомат с кофе и наслаждался напитком.

Мать держала отца за руку — просто держала, молча. Лена теребила платок, перекручивая его между пальцами. Время от времени она поглядывала на дверь, за которой скрылись судьи.

Денис подошёл, присел на корточки рядом с моим креслом.

— Что думаешь?

— Волкова осудят, — тихо ответил я. — Переписка и банковские переводы сыну — это приговор, как бы ни пел Плевако. С Хлебниковым сложнее — мёртвого судить всегда труднее, Малинин неплохо работает на сомнениях. Но доказательств достаточно.

— Плевако мощно выступил.

— Мощно. Но не по делу. Ордена и ранения не отменяют преступлений.

Денис кивнул и вернулся на своё место.

Подошёл Овчинников — Павел Акимович похудел после всех передряг, но глаза были ясные, спокойные. Пожал мне руку крепко, двумя руками.

— Александр Васильевич. Спасибо вам за всё.

— Рано благодарить, Павел Акимович, — ответил я. — Приговора ещё нет.

— Приговор будет, — уверенно сказал Овчинников. — Я это чувствую.

Купеческая интуиция — штука нематериальная и изучению не подлежит. Но я был склонен с ним согласиться.

Наконец, резкий звонок пронёсся над нашими головами. Все разговоры мгновенно оборвались, журналисты встрепенулись. Судьи возвращались.

Боковая дверь открылась. Муравьёв с непроницаемым лицом вошёл первым, за ним двое коллег.

— Встать! Суд идёт!

Двести человек поднялись одновременно. Шорох одежды, скрип стульев — и тишина.