Над прудом стелился молочный туман — низкий, плотный, будто пар над молоком. Ветер принёс в форточку запах сырой травы и почему-то яблок, хотя яблони у нас стояли в дальнем углу сада и ещё не поспели.

А я взглянул на стену дома, который за последний год пережил слишком многое, а сейчас, наконец-то, снова стал нашим семейным гнездом.

И со вчерашнего дня он больше не принадлежал нам.

Эту мысль я обдумывал без сожалений. Я и правда строил дачу Левашово как место, где будут расти наши дети. Ну и пусть, что у них будет другая фамилия. Кровь всё равно наша.

Я спустился на первый этаж. Марья Ивановна, услышав шаги, выскочила из кухни мне навстречу.

— Александр Васильевич, голубчик мой! Ой, дайте я хоть на вас посмотрю. Ну как, ну как, всё ли по плану?

— Всё по плану, — тихо отозвался я. — Только умоляю вас — держите лицо.

— Какое лицо? — Она принялась озираться по сторонам в поисках зеркала. — А что у меня с ним?

— Выражение, Марья Ивановна. Мимика. Более сдержанное. А то Лена раскусит всех нас за минуту.

Марья Ивановна сделала героическое усилие. Брови опустились на положенное место, морщинки разгладились, и даже взгляд немного посуровел.

— Так лучше?

— Сойдёт, — улыбнулся я. — Что у нас будет на торжественный обед?

— Картошечка, гусь запечённый, солянка, жюльен грибной и колбасы домашние. Ну и овощи свежие в количестве, грешно их не пользовать, раз они тут растут на грядках… — Она перешла на свистящий шёпот. — Пирог ещё сделаю, с творогом и малиной, как Леночка любит…

Я мысленно улыбнулся. Марья Ивановна была в своей среде и явно получала истинное удовольствие от своего вклада в предстоящий праздник.

Стол накрыли в час. Я лично проследил, чтобы не было никаких излишеств. Белая льняная скатерть, простой фарфор без позолоты — будничный, тот, что Лена помнила с детства. Садовые цветы в вазе…

Никаких намёков на праздник. Просто обычный воскресный обед в кругу семьи.

Лена спустилась без четверти двенадцать. В светлом летнем платье с тонкими лямками, в котором, как я знал, она обычно ходила только здесь, в Левашово, — в Петербурге считала его слишком открытым. Туфли сестрица оставила в холле и спустилась к столу босиком. Волосы она заплела в простую косу через плечо. Лицо — без косметики, чуть заспанное.

И до чего же она была хороша в этот летний день.

Она села на своё привычное место у окна, потянулась так, что хрустнули плечи, и зевнула, прикрыв рот ладонью.

— Господи, как же приятно тут летом, — произнесла она негромко. — Воздух такой чистый… Я вот думаю — почему мы так редко сюда ездим?