Она не стала объяснять, что три секунды — это нереально. Ди-Ди вообще не тратила время на объяснения того, что нереально, если была занята тем, чтобы сделать это реальным. Её пальцы уже летали по консоли с той скоростью, при которой человек с другим образованием не смог бы даже прочитать, что она вводит.

— Гидравлика левой опоры мертва, — произнесла она. — Основной контур насквозь заморожен. Запасной тоже. Трубопровод запасного идёт через ту же поражённую секцию, я не успела перекоммутировать клапаны раньше, чем криоген добрался до них!

— Ищи варианты!

— Аварийка! — выкрикнула она. — Электросервоприводы аварийного позиционирования! Они в отдельном сухом кожухе, выше колена! Их не задело!

— Подключай!

— Они не потянут вес! — Ди-Ди подняла на меня безумные глаза. — Волк, они рассчитаны на то, чтобы переставить ногу при ремонте в доке! Если мы дадим на них нагрузку в тысячу тонн, они сгорят к чертям собачьим через две минуты! Это как бежать марафон на сломанной ноге в шине!

— Две минуты — это вечность! Давай! — прорычал я.

Ди-Ди кивнула и ударила по клавише ввода так, словно хотела пробить консоль насквозь.

— Переброс питания на сервоприводы! Обход блокировки безопасности! Игнорировать перегрев! Ядрёна гайка, работай, сволочь!

Где-то внизу, в недрах левой ноги «Избушки», раздался звук, от которого у меня защемило сердце. Не мягкий шум гидравлики, а резкий, натужный визг электромоторов, которым пришлось вращать валы под нагрузкой, превышающей расчётную в десятки раз.

Нога дёрнулась. «Избушка» качнула корпусом.

— Есть контакт! — выпалила Ди-Ди.

— Кармилла! — скомандовал я. — У нас асимметрия тяги! Левая нога тормозит! Компенсируй правым бортом!

— Я уже! — прорычала вампирша.

Её глаза горели, как стоп-сигналы. Она чувствовала машину и понимала, что левая нога теперь — это просто палка, костыль, который можно переставлять, но на который нельзя полноценно опереться.

— Форсаж правого борта! Импульсно!

Правые турбины «Избушки» плюнули огнём. Машину рвануло вперёд. Мы уходили из зоны поражения. Хромая, спотыкаясь, волоча левую ногу, которая скрежетала так, будто перемалывала камни в щебень, но мы уходили.

Из кресла, где была пристёгнута Миранда Фифи, раздался тихий, обречённый стон сквозь кляп. Перегрузка при резкой компенсации крена была ощутимой даже для меня, а уж про птичку и говорить нечего.

Роза, сидевшая рядом, посмотрела на журналистку с тем выражением спокойного участия, которое у неё иногда появлялось вместо сочувствия.

— Ей плохо, — сообщила Роза.

— Всем плохо, — ответил я.

— Нет, ей физически плохо.