Кровь.

Выключаю фонарик, убирая его, пока мои глаза привыкают к рассеянному серому свету, просачивающемуся через кухонные окна. Тишина давит на барабанные перепонки физическим весом, не комфортная тишина пустого дома, а намеренная неподвижность пространства, за которым наблюдают. Я застываю, напрягая слух в поисках любого звука, который мог бы указывать на людей Гэрроу внутри, но слышу только тонкий скрип старого дерева, приспосабливающегося к теплеющему дню.

Я перемещаюсь по кухне, прижимаясь к стенам, каждый шаг — баланс между скоростью и тишиной. Моя рука находит нож и сжимает его. Это кажется неправильным — держать его, но я не могу отпустить.

Кухня показывает следы поспешных обысков — частично открытые ящики, распахнутые дверцы шкафов. Но ничего похожего на разрушения, которых я боялась. Я прохожу через буфетную в главный коридор, острое осознавая каждую тень, каждое потенциальное укрытие. Запах становится сильнее по мере приближения к центру дома, металлический оттенок становится более выраженным.

Достигнув арочного входа в главный холл, я замираю, мой мозг пытается осмыслить то, что я вижу.

Величественное пространство, которое когда-то приветствовало посетителей теплой элегантностью, было превращено во что-то древнее и ужасное. Антикварная мебель отодвинута к стенам или полностью убрана, создавая открытое пространство, где теперь сложные символы покрывают деревянный пол. Круги, нарисованные пеплом, точные, преднамеренные отметины, образующие замысловатый узор, который я узнаю с тошнотворной ясностью из архивов Норы.

Церемониальные руны. Шаблоны призыва. Врата.

В стратегических точках вокруг кругов маленькие предметы ловят слабый утренний свет — фрагменты костей, их концы обуглены до черноты, как от воздействия интенсивного пламени. Черные перья, не защитный символ Сайласа, а более крупные, более жестокие экземпляры, разложены между костями, образуя вторичный узор, накладывающийся на пепельные круги. Вся конфигурация пульсирует злым умыслом, даже в своей неподвижности.

Я нащупываю кнопочный телефон, который Нора сунула мне в руки «на всякий случай», и чуть не роняю эту чертову штуку, пытаясь открыть камеру. Мои пальцы отказываются слушаться, дрожат, будто я выпила пять эспрессо и не спала. Щелк. Общий узор. Щелк. Эти жуткие кости. Щелк. Перья, разложенные в этой больной композиции. Синее свечение экрана ощущается так, будто я размахиваю гребанным маяком, но я продолжаю, убеждаясь, что сняла все. Если я умру в этом доме, по крайней мере, кто-то узнает почему.