Полная тьма. Мои пальцы немеют, когда я нащупываю фонарик, и когда я наконец включаю его, луч едва достигает чего-либо. Ступени скользкие, скрипят под ногами. Я прижимаю одну руку к холодной стене и двигаюсь медленно, свет прыгает от моей дрожащей руки. Воздух становится тяжелее с каждым шагом, пахнет влажным камнем и чем-то старым, чему я не могу дать названия.

Восемь ступеней. Двенадцать. Пятнадцать. Как глубоко они это построили? Температура заметно падает с каждым футом спуска, вызывая мурашки на моих руках под курткой. Мой луч цепляется за паутину, которая липнет к волосам и лицу, поколения пауков заявили права на это забытое пространство как на свою бесспорную территорию. Я яростно отмахиваюсь от липких сетей, борясь с детской паникой от воображаемого ползания по коже.

Лестница наконец заканчивается, открываясь в проход с низким потолком, который заставляет меня неудобно сгибаться. Мой позвоночник сразу протестует, мышцы уже затекли от сидения в кустах с Рафе. Земляной пол удивительно тверд под ногами, утрамбован годами использования, прежде чем был заброшен во тьму и время. Я веду свет по древним стеллажам, встроенным прямо в каменные стены, теперь пустым, за исключением хрупких остатков того, что когда-то могло быть ящиками или корзинами.

Я иду медленно, каждый шаг выверен, проверяя землю, прежде чем перенести вес. Проход сужается, смыкаясь вокруг меня, пока мои плечи не начинают касаться стен с обеих сторон. Мое дыхание звучит неприлично громко в этом тесном пространстве — быстрые, поверхностные вдохи, выдающие мою нарастающую клаустрофобию. Я заставляю себя замедлиться, дышать глубже, несмотря на спертый воздух.

— Продолжай идти, — шепчу я себе, нуждаясь услышать что-то кроме грома собственного пульса. — Шаг за шагом. Ничего сложного.

Мой свет выхватывает прямую линию, разрывающую темноту впереди — внутреннюю дверь. Облегчение накрывает меня так сильно, что я почти плачу.

Дверь — простое дерево, разбухшее от десятилетий влаги. Без ручки, просто плоская панель, предназначенная для того, чтобы ее толкали внутрь. Я прижимаюсь плечом к ней, готовясь к сопротивлению. Она поддается с удивительной легкостью, открываясь на петлях, которые протестуют, но не предают меня скрипами и стонами.

За ней — кухонная кладовая, ее полки все еще уставлены консервами и консервированными продуктами, которые я разложила всего несколько недель назад в той другой жизни, где моей главной заботой было, переживет ли водопровод зиму.

Я шагаю с земли на гладкую плитку, из удушающего заточения в относительную открытость кладовой. Но что-то сразу же, глубоко неправильно. Воздух внутри моего дома, моего убежища, несет резкую кислоту, которая царапает пазухи и покрывает язык металлической горечью. Пепел. Сгоревшие подношения. И под ними — что-то медное и органическое, что запускает первобытные сигналы тревоги в моем мозгу.