— Где я?

Выговорить столь простые слова удалось с трудом. Да и вышло это у меня настолько тихо, что сам едва расслышал. Однако, Кацнельсон понял.

— Вы сейчас в имении Травиных. Учитывая ваше состояние, я не позволил перевозить вас куда бы то ни было. К счастью, в этом полузаброшенном доме нашлась достаточно чистая комната. А сейчас слуги вымыли и вычистили уже всё хозяйское крыло, и принялись за комнаты покойной княгини. Думаю, еще пару недель вам придется провести здесь. И непременно соблюдать строгий постельный режим. Через пару дней, если всё будет хорошо, разрешу вас навещать. Но это зависит только от вас. Поправляйтесь, а Глафира вам в этом поможет.

И, обращаясь к сиделке, добавил:

— Глаша, сегодня давать куриный бульон. Завтра можно добавить жидкие каши на молоке. О порошках и микстурах ты и сама знаешь.

Сиделка кивнула.

— А теперь, Владимир Антонович, позвольте откланяться: пациенты ждут-с. Да и господин Клейст в мобиле дожидается. Ох уж эти ваши гоночные аппараты!

Доктор напоследок укоризненно покачал головой и вышел.

— Ваше сиятельство, — обратилась ко мне сиделка, — я сейчас принесу горячего бульона. Коли что срочного понадобится — вот шнурок, дергайте, и я мигом прибегу.

Глафира удалилась, а у меня от нахлынувших мыслей закружилась голова. Во-первых, сиятельство. Значит, всё-таки, князь. Уже официально и для всех. Во-вторых, Травинский дом. Единственная достаточно чистая комната — это, наверняка, спальня самого Травина. Вот так: он хотел меня убить, а я теперь лежу в его кровати. Где лежит он — и знать не хочу, надеюсь, что в паре аршинов под землёй. Ха! Я ведь, выходит, единственный наследник господина Травина. Если он благополучно преставился, то это теперь мой дом со всем содержимым, с имуществом, слугами, чадами и домочадцами. Вот только стоило ли такое приобретение дырки в груди? Еще вопрос. Да и с прадедом от всех волнений неладное могло приключиться.

Тут явилась Глафира с поильником, напоила меня крепким горячим куриным бульоном. И тут же веки мои отяжелели, глаза закрылись, и я провалился в спокойный крепкий сон без сновидений.

Два дня я чувствовал себя сущим младенцем: ел, пил и спал. Между этими увлекательными занятиями Глафира умудрялась скормить мне то горький порошок, то сладкую микстуру. А на третий день с самого утра появился Кацнельсон.

— Ну что, Глаша, как наш больной? — осведомился он после приветствия.

— Поправляется, Марк Соломонович. Кушает хорошо, жара больше не было, хрипеть перестал.

— Ну-ка, ну-ка…

Кацнельсон вынул из саквояжа деревянную трубку-стетоскоп, откинул одеяло и принялся меня выслушивать и выстукивать.