Глава 3
Печень оказалась мягкой, плотной и неожиданно сладковатой, с густым, тяжёлым, почти масляным привкусом, от которого по нёбу разлилось тепло. На зубах хрустнула песчинка, потом ещё одна, мелкая, как крупинка соли, потом попалась та самая шерстинка, и я тщательно проглотил всё это вместе, решив, что буду переживать о последствиях позже. Когда выберусь из рабства. Когда перестану жить на баланде из хлебного корня и костей. Когда у меня появится время разбираться, какие именно паразиты могут поселиться во мне после сырого подземного мохоеда, и хватит ли их на коллекцию или только на средних размеров кошмар паразитолога. Если коротко, когда-нибудь после полной и окончательной победы мировой санитарии над Барзахом, то есть, скорее всего, никогда.
Зэн раздал такие же куски остальным, двигаясь от одного к другому, как тот, кто давно привык передавать запрещённое на глазах у надзирателей. Фэйа получила свой и съела молча, без выражения на лице, только на секунду прикрыла глаза, словно прислушиваясь к тому, как пища ложится в пустой желудок, и я вдруг подумал, что, возможно, для неё этот кусок тёплой печени значил куда больше, чем для меня, потому что я-то хотя бы знал, откуда он взялся и что за ним стоит, а она просто приняла его из чужой руки и поверила. Дакай, вернувшийся следом за Зэном, сунул пару кусков маленькому тощему гоблину, чьё имя я так и не запомнил, и тот взял мясо обеими руками, бережно, как берут хрупкое, и посмотрел на него долгим, остановившимся взглядом, будто ему передали не кусок сырой печени, а личное письмо от существ, которые управляют этим миром. Даже обезьяноподобным рабам, которых кинокефалы держали на самой грязной работе перепало по тонкому ломтю, и они ели быстро, жадно, прикрывая куски ладонями и пригибая головы, но без драки, рычания или попыток вырвать у соседа его долю.
И вот это тоже стоило запомнить и положить в ту часть памяти, где я хранил вещи, за которые можно зацепиться. Рабы не оскотинились до конца, и значит, с ними можно работать.
Молдру я увидел уже ближе к вечеру, когда нас на короткое время свели у общего отвала, сыпавшего мелким крошевом породы по наклонному жёлобу куда-то вниз, в темноту. Она работала на другом участке, под присмотром отдельного надзирателя, и выглядела всё ещё бледной, злой и собранной, с особым выражением на заострившемся лице, которое у тёмной эльфийки означало не слабость, а экономию ресурсов перед чем-то важным. Я подошёл ближе, таща на коромысле очередную пару тяжёлых вёдер с породой, и ещё не успел ничего сказать, когда её взгляд зацепился за едва заметное бурое пятно у меня на лохмотьях, пополз по моей походке, задержался на выражении лица, и я почувствовал, как она считывает меня целиком, слой за слоем, как умела только Молдра, со спокойной, раздражающей точностью, против которой не помогала ни ложь, ни молчание.