Да и вообще, только-только я отходить начал, собрался про амнистию подумать — и на тебе.

— Таких, как ты, ледащих, ни один закон не охраняет! — гаркнул подъездный на моего слугу, который смотрел на нас гордо и независимо, как видимо свято веруя в нормы трудового права. — Почему ушел из подвала без спроса? С какого, я спрашиваю, рабочее место оставил?

— Я потомственный ведьмачий слуга! — топнул лапой по полу Родька. — Могу зелья смешивать, могу каши да щи варить, травы собирать да сушить, драться могу… Ну, не очень, но как умею. Хозяина как смогу оберегу. А трубы чистить и крыс гонять — это не мое. То ваши, домовые, дела. Род вас создал для того, чтобы вы ими занимались, а не такие, как я.

— А кто сегодня в чужой квартире банку джема сожрал? — тоном общественного обвинителя поинтересовался у мохнатика подъездный. — Это тоже твое призвание — харч по людям тырить? Или, думал, никто не узнает?

— Ой, да ладно! — отмахнулся Родька. — И не чужая эта квартира, а вон моего хозяина хорошей знакомицы. Она вообще об ту неделю у нас на диване голенькая спала. То ты не знаешь, что это означает между человеками. И потом, она хозяйка никчемная, сама не знает, что у нее есть, чего нет. Даже не заметит ничего. Ей бы ума…

— Замолчал и пошел работать, — перебил я его, нахмурившись. — И, если еще раз позволишь себе в таком тоне говорить о ком-то из моих друзей, я тебя вышвырну за дверь. Насовсем. А на твое место Афоню возьму, ясно? И может, пристрою тебя на его бывшее место. Но не факт. Мне за тебя поручиться придется, а я этого делать не хочу.

— Афоня — он кто? — уточнил Вавила Силыч, аккуратно прикрывая собой от меня застывшего с раскрытым ртом слугу.

— Тоже ведьмачий помощник, только знающий свое место, помнящий о правилах приличия и не боящийся никакой работы, — пояснил я. — А еще у него один глаз. Второй он без малейших претензий позволил вырезать своему бывшему хозяину. Тому он для каких-то опытов понадобился. Думаю, ты с ним отлично поладишь.

— Однако, — заметил Вавила Силыч. — Слышь, Родион, какие хозяева встречаются. А ты своего не ценишь, перечишь ему. А ну брысь! Дуй в подвал и жди меня там.

— Ага, — пискнул тот и опрометью бросился под плиту, откуда через секунду до нас донеслись его слова: — Я все понял! Я ценю! И все трубы сейчас того… Как надо! Как этот… Как его… Сахаров!

— Стаханов, — устало поправил его я.

Ответа не последовало, как видно Родька уже в подвале был.

— Обалдуй, — глянув на плиту, промолвил подъездный. — А еще лентяй. Обжора. И память у него как у синички. Но он честный и верный, это дорогого стоит. Ты насчет Афони серьезно?