представления участников и объявления о начале матча по команде арбитра “Go!” красавец Артюр встал на ринге в оборонительную стойку, поднеся свои кулачищи в перчатках к лицу, опустив голову, подобрав живот, наклонившись вперёд, чтобы понадёжней заслонить сердце плотно прижатыми друг к другу локтями, и приготовился к смертельному удару, втянув затылок в плечи, выгнув спину и даже не пытаясь изобразить хоть какое-то телодвижение, хоть намёк на удар или на худой конец сделать вид, что делает вид. Он лишь продолжал переминаться с ноги на ногу, крутиться на месте, откровенно трясясь , пока негр ходил кругами вокруг гордого мальчишки, точно здоровая чёрная крыса вокруг голландского сыра. Три раза подряд Большому Джеку сделали замечание, потому что он трижды дал пинка в зад поэту-боксёру, чтобы как-то расшевелить племянника Оскара Уайльда, он набивал ему бока, лупил его кулаками, смеясь, подзуживая его, крича на него, и тут, окончательно потеряв терпение, Джек Джонсон сокрушил его смачным шлепком по левому уху – удар, достойный скотобойщика или какого-нибудь бандита – так уж ему это надоело! Краван лежал не шевелясь. Арбитр отсчитал секунды. Прозвучал гонг. Конец матча. И Джека Джонсона объявили победителем в результате нокаута . Всё действо не продлилось и минуты. Тогда негр принялся поносить разгневанных каталанских болельщиков, которые забирались на ринг, требуя компенсации, громя арену и поджигая ограждения. На помощь пришла полиция и попыталась эвакуировать зрителей, но так как скандал перерос в массовую потасовку, то пришлось звать на помощь carabineros [231] . Они увели чемпиона мира в полицейский участок, а устроители тем временем были вынуждены возместить стоимость билетов! Большой Джек рвал и метал, он провёл ночь в calabozo [232] , во всю глотку выкрикивая имя Артюра и клянясь, что спустит с него шкуру, – так что дежурному сержанту оставалось только угрожать ему смирительной рубашкой. А пока испанские устроители мероприятия искали по всему городу как сквозь землю провалившегося Кравана, красавец Артюр сидел в своей каюте на борту парохода, уже плывущего в сторону Америки, и вытирал кровь с левого уха, покрасневшего не от стыда, а от внушительной оплеухи. И зная его, я уверен, что ему не было ни до чего дела, скорее всего, он думал что-нибудь вроде: «Пусть китайцы беспокоятся о своём достоинстве! А для меня главное, что физиономия цела, рожица моя ненаглядная!..» Наверное он улыбался своему отражению в зеркале, наклоняясь над умывальником и аккуратно прикладывая