дело с размахом. Рекламную кампанию развернули во всю ширь, как для корриды: афиши, расклеенные по улицам Барселоны, статьи в каталанских газетах. И вскоре любопытство разыгралось, ажиотаж публики раскалился до предела, билеты отрывали с руками, цены на места росли не по дням, а по часам… – закончилось всё плачевно. Большой Джек потерял даже не звание чемпиона, а остатки своей чести и с тех пор больше никогда не выходил на ринг. Что же до Кравана… Красавец Артюр встал в оборонительную стойку, поднеся свои кулачищи в перчатках к лицу… Подробности мне известны от одного свидетеля, который воочию видел этот судьбоносный поединок, ставший беспрецедентным в истории благородного боксёрского искусства. По традиции каждый из противников получал определённый гонорар. Победителю причиталась бо́льшая сумма, а побеждённому – меньшая. Не имеет значения сколько. Накануне поединка Краван выхлопотал у дирекции аванс, скажем, пять тысяч песет, и купил билет на корабль, отплывающий следующим вечером в Нью-Йорк. Своему приятелю он ничего не сказал, но боясь, что больше трёх раундов не протянет, он уговорил негра не сбивать его с ног одним ударом и по возможности бить не слишком сильно! Впоследствии Джек Джонсон публично выразил своё презрение к этому трусливому белому верзиле, племяннику Оскара Уайльда и т. д., ставшему виновником его несчастий. Говорят, что в Нью-Йорке Джонсон обегал все бары Бронкса, где только бывали спортсмены, пытаясь разыскать поэта-боксёра и устроить ему взбучку, но самый коротковолосый поэт на свете волосы свои в ту пору отрастил, чтобы как можно меньше походить на призывника – ничего не должно было его выдавать – и тяжёлый, широкоплечий ловелас, племянник денди Оскара Уайльда общался не со спортсменами, а с трусами всех мастей и пород, которых бушующая над Европой буря занесла, как и его, в Нью-Йорк: красавец Артюр блистал в салонах Стиглицев, художественных фотографов и всевозможных торговцев картинами, объявляя свою собственную войну, провозглашая дада, ДАДА – рупор нечистой совести, метая грозные, но безобидные молнии, которые никого не ранили и не убивали, зато вдохновляли его разношёрстную аудиторию, состоящую из европейских дезертиров, интернационалистов, пацифистов, сторонников нейтралитета и стопроцентных американцев, бескомпромиссных изоляционистов, возглавляющих всю эту лихую вереницу. Дело было в 1915 году. «У Искусства нет Отечества!» Поединок состоялся в воскресенье вечером непонятно где, на какой-то заброшенной барселонской арене. После