действием, над её поводом или же над тем и другим сразу: он наслаждался своими высказываниями и мыслями так, будто единственным их предназначением было его собственное удовольствие. Видели бы вы, как У. появлялся в гостиной и затмевал всё и вся величием и непринуждённостью манер, словно становясь живым воплощением века Людовика Великого [56] или Людовика Возлюбленного [57] . Вместе с ним в залу входили власть и авторитет, равно как и небрежная элегантность, играючи переходящая от строгости к задору, – словом, в любое общество он привносил «особенности». Кроме того У. был знаменит тем, что французы называют «тонким остроумием». Так, когда он приехал в Париж, остроумие отражалось во всех его добродетелях: разностороннее, искрящееся, «провоцирующее»; оно переливалось из одной его черты в другую, летя и сверкая, словно светящийся шар. Его ирония и парадоксальность были внезапны и непредсказуемы, точно какое-нибудь пасхальное яйцо, что, разбиваясь, рассыпается на тысячи ангелочков и дьяволят. Такое действо надолго бы заворожило любого мечтателя, но только не У. – он лишь подбрасывал яйцо, украшенное султаном, в воздух и от души хохотал над своим изобретением! Ведь остроумие У. и было самым удивительным изобретением, на которое только способно незаурядное воображение… Именно воображению У. подчинял всё остальное, и его меткие высказывания никогда не звучали преувеличенно, подчёркнуто, чересчур многословно; «великий собеседник» отнюдь не слыл «балаболом», он был самым страстным игроком и самым далёким от формализма оратором. Об этом мало кто знал, поскольку У. старался полностью соответствовать своей роли в обществе: роли в высшей степени элегантной, яркой и поистине незыблемой. В этом смысле в нём не было ни намёка на грубость, он очень дорожил своим noli me tangere [58] , не имеющим ничего общего с надменной «отчуждённостью» какого-нибудь Виньи [59] , однако он достигал неменьшего эффекта благодаря собственно игре, этому ослепительному впечатлению, проводящему «черту» и создающему «круг» благодаря своему юмору. Те, кто знал У. если не слишком близко и хорошо (что значило бы общаться с ним, отказавшись от собственного мнения, дабы опуститься в некотором смысле на низший уровень чувств – к чему сам он был совершенно не способен), то хотя бы в домашней обстановке, и кому удалось не вызвать у него неприязни и, как следствие, не охладить его к себе, вспоминают не его душевные качества, а именно юмор – настолько открытый и заразительный, что он казался чувственной опорой