Я Вас не совсем понял. – Я говорю, в состоянии ли Ваши уши выслушать нечто невероятное? На этот раз я просто ответил: – Да. И тогда тот, кого я считал незнакомцем, произнёс с расстановкой: – Я Себастьян Мельмот [62] . Я не могу передать того, что произошло со мной в этот миг: неожиданно потеряв всякий контроль над собой, я хотел броситься ему на шею, расцеловать его, как любовницу, накормить и напоить его, постелить ему постель, одеть его с ног до головы, привести ему женщин, снять, в конце концов, все деньги с моего банковского счета и наполнить его карманы новыми банкнотами. Я изо всех сил старался подобрать слова, чтобы выразить нахлынувшие на меня чувства, но так и не смог выговорить ничего, кроме: «Оскар Уайльд! Оскар Уайльд!» Он же, почувствовав моё волнение и любовь, прошептал: – Dear Fabian. Эти по-родственному нежные и тёплые слова растрогали меня до слёз. Успокоившись, я смог, наконец, вдохнуть, словно аромат изысканного напитка, всю сладость уникальной сцены, в которой я был одним из действующих лиц. Затем в порыве сумасшедшего любопытства я во что бы то ни стало захотел рассмотреть его черты в ночи. И не в силах больше сдерживаться, я сказал напрямик: – Я хочу видеть Вас, Оскар Уайльд. Позвольте же мне зажечь свет в комнате! – Как Вам будет угодно, – тихо ответил он. Я пошёл в соседнюю комнату за лампой, но, взяв её в руки, обнаружил, что она пуста. К дяде я вернулся, неся подсвечник. Только тогда, по сути, мне удалось разглядеть Уайльда: передо мной сидел старик с бородой и седыми волосами – да, это действительно он! Необъяснимая боль встала комом в горле. И хотя я частенько шутки ради подсчитывал, сколько бы Уайльду было лет сегодня, я никак не мог представить себе мужчину средних лет, и перед глазами у меня неизменно вставал образ дерзкого юнца. Неужели? Тот, кто всегда был поэтом и мальчишкой, знатным и богатым повесой, превратился в унылого старика. Как жестока судьба! Возможно ли это? Едва сдерживая слёзы, я подошёл к нему и крепко обнял его. Я горячо поцеловал его в щёку, прижался головой к его макушке, смешивая свои светлые волосы с его снежной сединой, и долго-долго плакал. Бедняга Уайльд и не думал сопротивляться. Наоборот, он даже приобнял меня и слегка прижал к себе. Всё это время он сидел молча и лишь пару раз прошептал: «Ах, Боже мой! Боже мой!» и «Боже, как это ужасно!» Последнее слово, произнесённое с сильным английским акцентом, неожиданно прервало мои страдания, и меня разобрал дикий, неуместный хохот. Вдобавок в это мгновение