мне на руку капнула горячая слеза Уайльда. Тут же в голову пришла нелепейшая острота: «Скупая слеза капитана!» – которая, однако, меня немного успокоила. С напускной любезностью я отодвинулся от Уайльда и снова занял своё место напротив него. Я принялся его рассматривать. Сначала я как следует разглядел его лицо, испещрённое глубокими морщинами, затем – практически лысую голову. Первой моей мыслью было то, что в моём госте больше музыкальной, чем пластической выразительности. Что конкретно я имел в виду, я сказать затрудняюсь, но в нём и вправду было больше музыки, чем пластики. Уайльд был красив, особенно если смотреть на его фигуру в общем. Втиснувшись в это слишком узкое для него кресло, он походил на слона. В восхищении я не мог отвести глаз от его исполинских рук и ног, представляя себе, какие божественные страсти должны бурлить в таких конечностях. Затем я осмотрел его ботинки: стопа у него была относительно маленькой, чуть плоской, что, должно быть, придавало походке её обладателя задумчивую размеренность толстокожих животных и вместе с тем загадочным образом раскрывало в нём поэта. Он был похож на огромного зверя и поэтому безумно нравился мне; я представил себе, как он срёт, словно какой-нибудь гиппопотам, и этот простой, но точный образ привёл меня в восторг. Лишившись дурного влияния друзей, он наверняка возлагал большие надежды на страны с вредным климатом и, скорее всего, только что вернулся из Индии, с Суматры или откуда-то ещё. Очевидно, он хотел провести остаток своих дней где-нибудь под жарким солнцем – может быть, в Обоке – именно такие места я поэтично рисовал в воображении, представляя себе, как он сидит в диких зарослях Африки и под мелодичное жужжание мух возводит горы экскрементов. Сии размышления подкреплялись ещё и тем, что новоиспечённый Уайльд был молчалив, а я знавал одного почтальона – тоже, кстати, немого – который точно остался бы слабо умным, не поживи он какое-то время в Сайгоне – это, по-видимому, его и спасло. Мало-помалу у меня получилось получше к нему присмотреться: его тяжёлые глаза с редкими и чахлыми ресницами показались мне карими, хотя ручаться за их настоящий цвет я не могу, а взгляд его ни на чём не останавливался и уходил куда-то вдаль. Узнав его чуть поближе, я ещё больше убедился в том, что он скорее музыкален, нежели пластичен, что с такой внешностью ему просто не дано быть нравственным или безнравственным, и я искренне недоумевал, как это мир раньше не пришёл к заключению, что Оскар Уайльд – человек обречённый.