Одутловатое лицо выглядело болезненным, за пухлыми, бескровными губами виднелись гнилые, сточенные зубы с золотыми коронками, а подбородок скрывала густая, тёмная с проседью растительность – я всё смотрел на каштановый цвет волос Уайльда и никак не мог поверить, что он седеет. В итоге для себя я решил, что борода у него серебристая, что, в общем-то, не совсем верно, поскольку сквозь седину проступал какой-то жжёный оттенок, и пряди волос, казалось, впитали в себя палёно-рыжий цвет кожи. Борода у него вообще росла упрямо и непреклонно – так тянется время или разливается по пыльной земле восточная скука. Лишь какое-то время спустя я вдруг заметил, что мой гость не переставая смеялся. Смех его ничуть не был похож на обычные для европейцев нервные конвульсии, а исходил, скорее, откуда-то изнутри. Напоследок я посмотрел на его одежду: чёрный, весьма потёртый костюм свидетельствовал о том, что внешний вид его нисколько не волновал. Увесистый бриллиант, не позариться на который я просто не мог, поблёскивал на его левом мизинце, придавая Уайльду особенную загадочность. Я принёс из кухни бутылку шерри-бренди, и мы уже успели осушить по несколько рюмок. Вдобавок мы оба чересчур много курили. Мне становилось всё труднее держать себя в руках, и я порядком разбушевался. Тогда-то я и решился задать ему этот бестактный вопрос: – Неужели Вас ни разу не узнавали на улице? – Почему же, узнавали, и неоднократно, особенно поначалу, в Италии. Однажды какой-то человек, сидящий напротив меня в поезде, так уставился на меня, что мне даже пришлось раскрыть газету, чтобы спрятаться от этой бесцеремонности. Он явно догадался, что я Себастьян Мельмот. Уайльд настаивал, чтобы его называли именно так. – Но самым ужасным было то, что этот человек сошёл вслед за мной с поезда – кажется, дело было в Падуе – и уселся напротив меня в ресторане. Собрав непонятно каким образом вокруг себя знакомых – ведь он, как и я, был в тех краях чужаком – он принялся – будто намереваясь сыграть со мной чудовищную шутку – громко выкрикивать мой поэтический псевдоним, делая вид, что рассуждает о моём творчестве. Все присутствующие при этом пожирали меня глазами в надежде увидеть, как я покраснею от стыда. Мне не оставалось ничего другого, кроме как покинуть город под покровом ночи. Я также встречал людей, которые смотрели на меня куда пристальнее, чем все остальные, и в их взгляде отчётливо читалось: «Приветствую Вас, Себастьян Мельмот!» История эта меня чрезвычайно заинтриговала, и я прибавил: – Ещё бы, Вы