мне всегда что-то недоговаривали о тайне моего рождения. Каждый раз этой темы касались вскользь, словно намекая на то, что Оскар Уайльд мог быть моим отцом. Я рассказал ему всё, что мне было известно о моей матери; я даже добавил, что незадолго до своей смерти госпожа Уайльд навещала её в Швейцарии. Потом я поведал ему о месье Ллойде – моём отце? – напомнив Уайльду его собственное высказывание: «Это самый заурядный человек из всех, с кем я знаком». Вопреки моим ожиданиям, его это воспоминание огорчило. Я заговорил о его сыне Вивиане и о моей семье, и это должно было его заинтересовать, однако вскоре я заметил, что он перестал меня слушать. За всё время рассказа он прервал меня лишь единожды, когда я поведал ему о своей неприязни к швейцарскому пейзажу: – Именно, – с подчёркнутым выражением произнёс он, – как вообще можно любить Альпы? Мне лично Альпы представляются всего лишь большими черно-белыми фотографиями. Когда я оказываюсь вблизи высоких гор, меня словно что-то придавливает; я теряю всякое самоощущение, перестаю быть собой, и единственное моё желание – это уехать оттуда подальше. Стоит мне вернуться в Италию, как мои силы восстанавливаются и я снова чувствую себя человеком. Нить разговора потерялась, и тогда он попросил: – Расскажите мне о себе! Я в красках описал ему мои жизненные перипетии: озорное детство с бессчётными проделками во всех лицеях, школах и прочих учреждениях Европы, а затем рискованные приключения в Америке. Моё повествование пестрело анекдотами, а Уайльд смеялся до слёз и хватался за живот каждый раз, когда мои неотразимые способности в полной мере проявлялись в какой-нибудь очередной истории. Он только и мог, что прыскать со смеху, то и дело приговаривая: “Oh, dear! oh, dear [69] ”. Бутылка шерри-бренди опустела, и во мне начал просыпаться хулиган. Я принёс три литра обычного столового вина – единственное, что у меня ещё оставалось, но когда я попытался наполнить бокал моему новому другу, тот, уже изрядно раскрасневшийся, лишь замотал головой в знак отказа. – Come on! have a bloody drink! [70] – воскликнул я на манер американского боксёра, чем, видимо, слегка ошарашил Уайльда. – Господи Иисусе, я загубил всё Ваше достоинство! И всё же он взял бокал, осушил его одним глотком и вздохнул: – В жизни я столько не пил. – Заткнись ты, старый пропойца! – прорычал я, наливая по новой. И тогда, окончательно позабыв обо всех правилах приличия, я накинулся на него с обвинениями: – Падаль ты придорожная! Говори немедленно, откуда ты такой явился!