— Простите, но это не ваше дело, — бурчу себе под нос, аккуратно складывая бумаги.

Разговаривать про Матвея — это как бесконечно бередить открытую рану. Больно, мучительно и горько.

Но по какой-то неведомой причине все хотят именно это обсудить.

— Ох, какая молодежь нынче обидчивая. Ну-ну, вот тащишься за парнем, и что? Обратно с животом к матери побежишь? Эх, все мы, девки, в юности безголовые. Послушай, что говорят. Доучилась бы.

— Спасибо за мудрость, — остаюсь предельно вежливой. — Я пойду.

Поднимаюсь, мечтаю телепортироваться в комнату общежития. Как-то бесит все.

Мне везет, что перевожусь, как нормальный человек — летом. Решилась бы в середине года, ко мне бы не пристал только ленивый. Даже сейчас умудряются доставать с идиотскими вопросами.

Из-за этого я закрыла все социальные сети и сильно проредила список друзей.

Забрав документы и покинув здание, ощущаю некую свободу. Словно с меня скинули тяжеленный груз.

Москва — город большой, для меня огромный. И там я полностью погружусь в предстоящие проблемы, в новую работу и учебу. Часть меня радуется, восхищается, безумно ждет отъезда. Вторая часть продолжает ныть и плакать. Страдать по Матвею. Не хочет покидать насиженное место. К этой части я не прислушиваюсь.

Через дорогу меня ждет Данилова. Мы договорились отметить это дело, посидеть в студенческой кафешке, пересечься с одногруппниками. Она машет мне, и я, убедившись, что никого нет, не спеша шагаю по зебре.

Натужно улыбаюсь, постоянно перебарываю себя.

Внезапно подруга меняется в лице. Одновременно раздается крик Антохи и оглушительный рев движка.

Все как в замедленной съемке. Поворачиваю голову влево, наблюдая за тем, как с той стороны резко сорвалась белоснежная иномарка. Ахматовская тачка.

Подлетаю, и в глазах темнота. Все в пелене, в тумане.

— Это тебе за мое исключение, ска, — слышу голос Ахматовой.

У меня все тело ноет. Не чувствую рук или ног, сплошную боль в моменте. По затылку словно увесистым гаечным ключом прошлись.

— Кира! — рядом плачет Аленка. — Да вызовите скорую, чего пялитесь.

И я отрубаюсь.

* * *

Очнулась в палате, не сразу осознав, где нахожусь. Правда, память услужливо подставляет картинки яркими вспышками.

Догадываюсь, что это больница, потому что на ноге огромный гипс, на шее бандаж, а одна рука в фиксирующей повязке.

Двигаться невозможно. Любой рывок приносит мучение. В горле все пересохло.

Стараюсь не паниковать. Хочется позвать кого-нибудь, но вместо звуков из меня вырывается только хрипота.

И пока я судорожно пытаюсь не рыдать, за дверьми что-то происходит.