Не хватало не мужества, а силы воображения. Даже если бы мы на самом деле прочитали все написанное Гитлером, мы не восприняли бы это всерьез. Мы чувствовали, что это к нам не относится.

До 1933 года наша семья никогда не сталкивалась с антисемитизмом. Бойкоты еврейских магазинов казались почти ирреальностью. Это же абсурдно, что людям больше не следует ходить к своему обычному мяснику, пекарю или сапожнику на углу, к которому ходили годами, только потому, что этот мясник, пекарь или сапожник – еврей. Ведь все эти годы они были хорошими мясниками, хорошими пекарями, хорошими сапожниками. У них было прочное место в функционирующем обществе.

В 1936 году я окончила еврейскую среднюю школу на Гроссе Гамбургер штрассе. Вот уже год как действовали Нюрнбергские законы. С того момента проводились различия между гражданами Германии и «гражданами рейха». Евреи не могли быть гражданами рейха. А кто еврей, определили Нюрнбергские законы. Хотя мы все еще были гражданами Германии со всеми обязанностями, почти все наши права оказались утеряны.

Уже три года мы жили под властью Гитлера. В воздухе витала необходимость принятия решения. Остаться или уйти – решение, которое касалось всех, даже если не каждый хотел это признавать. Все больше людей эмигрировали в США или Южную Америку, отправляли на судах имущество, насколько это было возможно, прекращали свое существование, свою жизнь в Германии. Только в нашей семье тема эмиграции вообще не обсуждалась.

Когда в 1935 году бойкая тетя Джетти решила эмигрировать в Бразилию со своим мужем Адольфом, мой отец воспринял это почти как личное оскорбление:

– Ну, разве можно так бросить успешный бизнес!

Для него это оскорбление чести бизнесмена. Сыновья Джетти и Адольфа, Ойген и Ганс, уже эмигрировали: один в Бразилию, другой в Палестину. Ойген открыл собственный бизнес и мог поручиться за родителей.

– В Бразилии можно вполне прилично жить, – сказал Адольф. – Ойгену это удалось. Мы сделаем что-то новое.

– Как хотите, – ответил отец, – я, во всяком случае, остаюсь здесь.

В то время мне было трудно сказать, кто прав: дядя или папа.

Я просто приняла то, что решил отец, больше ничего не оставалось. Кроме того, у меня находились другие заботы: нужно было определиться со своим будущим. Для меня это будущее все еще существовало, я видела его здесь, в Германии. В то время как другие решали, остаться им или уехать, меня полностью поглотил вопрос, какую профессию я хочу освоить.

С тех пор как я научилась думать, я любила все, что связано с модой. Возможно, это семейное увлечение. Хотелось заниматься пошивом и дизайном. Через компанию отца я рано соприкоснулась с миром моды. Задолго до 1933 года он купил компанию, которая торговала украшениями для одежды. Ему всегда было недостаточно изготовления пуговиц, и поэтому вскоре после свадьбы он начал расширять бизнес. Вместо того чтобы самому изготавливать пуговицы с помощью машинки и продавать их, он приобрел много машин и перепродал их магазинам и ателье, которые могли изготавливать собственные пуговицы. Для этого им постоянно требовались новые заготовки, которые поставлял тот же Артур Бендхайм. Вскоре он снабжал почти все магазины и дома готовой одежды в Берлине, где были машины по изготовлению пуговиц, соответствующими материалами, а еще экспортировал товар в Данию, Швецию и Голландию.