Я больше не видела отца.
Он еще раз вернулся в Германию из последней «деловой поездки». У нас больше не появлялся. Несколько дней спустя он отправился на Запад Германии и пересек границу с Бельгией. Только узнали мы об этом позже.
Мы лишь заметили, что он больше не приходил. И постепенно осознали: он никогда не вернется. Затем от него поступили первые известия.
Это были открытки без украшений, которые мы находили через большие промежутки времени в почтовом ящике пансиона Мандовски: «У меня все в порядке. Я в Бельгии». Ни слова о желании нас забрать. Мы и так знали, что это невозможно. Но втайне надеялись на такую фразу: «Ждите, я приеду за вами».
Отец уехал. Что хуже, я едва осмеливалась подумать: он бросил нас, чтобы спастись самому.
Это совершенно абсурдно: в США, в Ганнибале, штат Миссури, проживали его зажиточные родственники. Если бы много лет назад он преодолел себя и написал им, возможно, они были бы готовы дать нам аффидевит. В то время отец отверг эту возможность. Он не хотел оставлять в Берлине мать, а также брата и сестру. Теперь же поступил именно так.
Очевидно, надеялся, что скроется в Бельгии от нацистов. Позже, в сентябре 1939 года, разразилась война. Вскоре в Европе почти не осталось мест, где можно укрыться от них.
«Зачем тебе в Шанхай?»: Закрывается последняя дверь
Пансион Мандовски закрылся. Они нашли способ эмигрировать в Австралию. Мы переехали со всей мебелью к бабушке Адели. Дед Вильгельм умер в конце 1938 года, и Адель жила теперь на Нойе Грюнштрассе с нашей двоюродной сестрой Анни.
С января 1939 года все евреи были обязаны указывать дополнительное имя «Сара» или «Израиль» в документах, удостоверяющих личность. Требовалось самим подать заявку на это изменение и заплатить госпошлину. Нацистская бюрократия четко регламентировала экспроприацию. Картины, золото, серебро и драгоценности конфисковали, но мы получили за это небольшую компенсацию, смехотворно маленькую, зато именно такую, чтобы сохранялось хоть какое-то подобие порядка.
Последних еврейских врачей, фармацевтов и юристов лишали лицензий. Последние еврейские художники исчезали из общественной культурной жизни.
Когда мы болели, мы могли обратиться только к еврейскому врачу или в еврейскую больницу. Еврейские туристические агентства организовывали выезд только еврейских эмигрантов. Возник параллельный еврейский мир, существовавший полностью отдельно от окружавшего его нееврейского общества. Мы почти не имели дела с неевреями, неевреи почти не имели дела с нами.
Нам не разрешали покидать страну, но и жить здесь не давали. Все это вызывало в нас лишь еще большее желание отвлечься, хотелось немного музыки или сходить вечером в кино. Только нас больше не пускали в обычные театры. Мы не могли посещать кинотеатры или оперу. Наши радиоприемники конфисковали.