Несколько дней мы ничего не слышали об отце. Был ли он среди тех, кого арестовали и отправили в Заксенхаузен? Неожиданно для нас, находившихся в Вилмерсдорфе, район Берлин Митте оказался бесконечно далеко. Телефона не было. Выходить из дома мы не отваживались.

Прошла почти неделя, пока однажды днем не раздался звонок. Я осторожно прокралась по коридору к двери. Открыть не решалась. И тут раздался стук, громкий и энергичный, я услышала голос отца.

– Это я! Спускайтесь.

Он стоял внизу на улице и курил, торопливо и глубоко затягиваясь, как всегда. Костюм был помят, но казалось, это единственное, что в нем изменилось. Он кивнул нам с Ральфом, когда мы вышли из дома.

Немного позже мы сидели вместе за большим столом в гостиной квартиры бабушки Бетти.

– Я спрятался, – сказал отец, – но бизнеса нет.

– Как нет? – спросила я.

– Вообще-то все еще там. До второго этажа они не дошли. Только это больше не мое. Предприятие передается в собственность арийца.

«Передача в собственность арийца» – до этого момента мы никогда не слышали о таком.

– Когда я вернулся, в ящике лежало письмо. Мужчина по фамилии Люке, не еврей. Теперь компания принадлежит ему. Вот так. Посмотрим, как долго я им еще понадоблюсь.

В последующие месяцы отец был занят тем, что сворачивал бизнес и передавал его в руки нового владельца. Раз в неделю он забирал нас из пансиона Мандовски и привозил к бабушке Бетти, где мы ужинали. Однажды вечером, уже в апреле 1939 года, он достал что-то из кармана пиджака и бросил на стол. Паспорт.

– Вот что мне дали.

Я взяла паспорт и раскрыла его. Совершенно обычный, но с буквой «е» в нем: «еврей».

– Мне нужно ехать с господином Люке. В Швецию, Данию и Голландию, к моим клиентам за границей. Я должен ввести его туда, чтобы бизнес продолжал действовать. Им нужна валюта.

Вот он, паспорт. Никто из нас в течение последних лет не был настолько близок к возможности покинуть страну. Особенно отец, у которого никогда не было подобного желания.

Никто не сказал ни слова. Мы молчали, но все знали: это путешествие – наш шанс. Шанс уехать и никогда не возвращаться. Мы не знали, воспользуется ли им отец.

Когда пришло время отвезти нас домой, мы, как всегда, последовали за ним к машине. Перед пансионом Мандовски он остановился и вышел вместе с нами.

– Все в порядке? – спросил отец.

– Да, – сказала я. Мы обнялись и коротко попрощались. Я старалась не демонстрировать чувства. Я даже не знала, что ощущала, да и ощущала ли вообще что-то. Больше всего на свете хотелось выкрикнуть: «Хватит! Это все слишком!» Только я не могла кричать. Словно застыла на месте.