Гетто опустело. То, что раньше было удручающе тесным, теперь стало тревожно пустым и заброшенным. После транспортировок из 29 000 жителей осталось всего 11 000. В течение месяца вывезли 18 000 человек.
Тишина. Тишина повсюду. Она была не хорошая, а зловещая, еще больше усиливавшая ощущение тюремного заключения. Я чувствовала себя такой беспомощной, как никогда раньше. Бесконечно бродила по вымершей территории. И все еще была полна решимости выжить. Только надежда на жизнь после освобождения перестала быть реальной и стала мечтой.
Я бродила по пустым улицам, домам, комнатам. Где все эти люди?
На гвозде все еще висело платье, которое забыла женщина. Кружка на столе, будто кто-то только что пил из нее. Полузакрытый чемодан, откуда торчали обрывки одежды. Многое лежало в общежитиях. Люди слишком много страдали и не хотели обременять себя даже теми немногими вещами, которые оставались. Комнаты с двух- и трехъярусными кроватями, обычно переполненные, стали теперь тихими и покинутыми. Только грязь свидетельствовала о тех, кто здесь жил. Между всем этим – нечто личное, даже ценное – фотография, часы, кольцо. Комнаты и каморки, которые тщательно обустраивались жителями в течение месяцев и лет, стояли заброшенные, пустые и жалкие. Во многих комнатах по-прежнему горел свет, в основном слабая лампочка, свисавшая с потолка на проводе. Где-то тек кран, который кто-то забыл закрыть. Шум струи был нереально громким.
Люди отсутствовали. У них больше ничего не было. У меня были еще фотографии, несколько платьев, маленькая адресная книжка и янтарное ожерелье от мамы.
У меня было намного больше, чем у всех тех, кого увезли на восток. Их больше не существовало. Только вещи, которые они оставили, все еще могли рассказать о них.
«Ты что, не узнаешь меня?»: освобождение
Я жила одним днем. Позволяла себе плыть по течению. Все проходило мимо меня, не касаясь по-настоящему.
Пришла зима, вторая с тех пор, как меня разлучили с семьей.
Я все еще работала со слюдой. После работы приходилось убирать комнаты и коридоры в бараках для престарелых. Для этого были только метлы, несколько тряпок из рваных картофельных мешков и холодная вода. Каждый вечер мои пальцы были негнущимися и замерзшими до синевы.
Из-за того небольшого количества еды, которое нам давали, энергии не хватало, мы очень мерзли. Хуже всего было видеть стариков. Они прозябали в бараках сотнями, никто не заботился о них. Те, кто еще мог ходить, бродили по улицам и выпрашивали суп перед пунктом раздачи еды. Большинство были слишком слабы даже для этого. В какой-то момент у стариков не осталось сил ходить ночью в туалет, мыться у колодца, стоять с жестяной миской в очереди за едой, и они приходили в состояние запущенности, голодали, теряли бодрость и умирали. Все родились в прошлом веке. Кто бы мог подумать, что в пожилом возрасте дети не смогут уважать их и заботиться и они, словно собственные тени, будут блуждать по чужим улицам и просить хлеба у чужих, чтобы в конце концов умереть в ледяном бараке?