В то время как Германия все больше хотела избавиться от евреев, американские власти усложнили им въезд. Истек срок действия сотен тысяч квот, и за каждым из неназванных номеров – человек, который мог бы выжить.

США – страна, на которую мы возлагали больше всего надежд. Мы и представить не могли, что такая большая и богатая страна не имела возможности принять нас. Мы, немецкие евреи, как мы себя называли, – были образованными и трудолюбивыми. Мы хотели жить не за чужой счет, а зарабатывать на жизнь самим.

Еврейские организации в США тоже, казалось, не воспринимали нас всерьез. Американские евреи были единственными, кто мог поддержать нас, но они ничего не сделали, чтобы облегчить нам выезд из нацистской Германии, возможно, из безразличия, возможно, из страха, что придется поделиться собственным скромным состоянием. Германии мы были не нужны, как и Америке.

Десятилетия спустя, за год до смерти, двоюродный брат Герман передал мне письмо к дальним родственникам, которое тогда прислала ему моя мать. Оно все еще было запечатано. Герман даже не потрудился узнать адрес.

1938 год подходил к концу. В августе Ральфу исполнилось тринадцать лет. Собственно говоря, он давно должен был отметить бар-мицву, согласно традиции в первую субботу после тринадцатого дня рождения.

Только в свой день рождения Ральф заболел, и поэтому бар-мицву перенесли на 12 ноября.

В четверг, 10 ноября, я вышла рано утром на Людвигкирхштрассе. Как и в любой рабочий день, я собиралась на работу в салон госпожи Ланг-Натансон. Прохладное ноябрьское утро, но солнце светило, было чуть позже восьми – казалось, это будет прекрасный день. Только в воздухе странно пахло. Не свежестью, а чем-то острым и странно удушливым, пожаром и дымом. Что-то попало мне в глаз, я смахнула это пальцем: сажа. В воздухе кружились частички сажи. Я подумала, что где-то что-то горит. Но почему на улицах нет людей? Почему я не слышу сирен? Жуткая тишина. Обычно в это время много людей, которые шли рано на работу, как и я. Даже если бы что-то горело, все равно их было бы больше, особенно зевак. Берлинцы такое зрелище не упускали.

Лучше бы вернулась. Но я продолжала идти в направлении Уландштрассе. Вдруг под ногами что-то хрустнуло. Я посмотрела вниз. Осколки стекла. В нескольких метрах дальше, на углу Уландштрассе, на тротуаре лежала разбитая витрина. Там был еврейский магазин, я это знала. Продуктовый. Тротуар был усеян разбитыми консервными банками, порванными пакетами, растоптанными конфетами. Мужчины в форме СА стояли у входной двери. Стекло в двери тоже было разбито, на нем все еще болталась табличка: «Закрыто».