Не осмеливаясь остановиться, я продолжала путь, стараясь не смотреть на людей СА. Я осторожно перешагивала через разбросанные товары, которые мародеры, очевидно, оставили в спешке. Мне встретился третий человек в форме. Вокруг было все больше коричневых мундиров.

Тем не менее я продолжила путь – теперь хотелось знать, что происходит.

На Уландштрассе было много еврейских магазинов. В каждом разбитые витрины, каждый был ограблен. Изнутри доносился странный запах затхлости и дыма. Снаружи стояли люди из СА. Совершенно нормальные люди с совершенно нормальными лицами. Но так как они стояли в униформе, неподвижные и замкнутые, в них не было ничего человеческого. Они смотрели в пустоту. Такое ощущение, что если бы их взгляд встретился с моим, все было бы кончено. Хруст стекла под ботинками казался мне бесконечно громким. Я повернулась и побежала изо всех сил обратно в пансион Мандовски.

Не прошло и двадцати минут, как я вышла из дома. Когда уходила, еще никто не знал о том, что произошло ночью.

А теперь Мандовски и все постояльцы собрались в столовой. Когда я пришла, мама встала и молча обняла меня. Все смотрели на меня. На каждом из лиц отражалась безнадежность.

Новость распространилась быстро, даже без радио.

– Они подожгли синагоги, – сказал кто-то.

Синагоги горели. Запах проникал в нос и легкие. Осколки стекла, они были повсюду. Это назвали Хрустальной ночью.

Ходило много слухов: якобы в ту ночь арестовали тысячи мужчин. Никто не знал, куда их дели. По кругу ходило одно название: «Заксенхаузен». Концентрационный лагерь. Что там ожидало мужчин, мы и представить не могли.

До этого дня большинство из нас все еще лелеяло иллюзию, будто все будет хорошо. Однажды Гитлеру придется уйти. Не потому, что мы так хотели. Но в какой-то момент неевреи, немцы, не захотят больше мириться с тем, что с нами делают. Теперь мы увидели: никто нам не помог бы. Они даже аплодировали, когда горели синагоги. «Все-таки Германия – цивилизованная страна» – мы годами успокаивали себя этой формулой. Утром 10 ноября 1938 года самообман улетучился.

Теперь всем было ясно: Гитлер никуда не денется. Это мы должны уйти.

В то утро мой брат не пошел в школу. В любом случае, как оказалось, она была закрыта. Через два дня должна была состояться его бар-мицва, но от синагоги, в которой Ральф читал бы тору в первый раз, остались только почерневшие от копоти руины.

Лишь позже я выяснила, что все еврейские предприятия пришлось закрыть, в том числе салон госпожи Ланг-Натансон. Так что я уже потеряла работу, даже не зная об этом.