— Черкасский! — рявкнул я, находя взглядом командира магов. — Собрать всех Магистров! Живо!

Тимур кивнул и побежал. Через минуту ко мне подбежали Карпов, Игнатий Платонов, Аронов, Ярослава, Крестовский и сам Тимур. Все выглядели измождёнными, но держались.

— Синхронное применение «Крепости духа», — бросил я. — Накрываем всю деревню. По моей команде. Три… два… один… сейчас!

Мы одновременно призвали магию. Серебристое сияние вспыхнуло от каждого из нас, волны защиты прокатились во все стороны, пересекаясь, усиливая друг друга. Часть внутреннего резерва опустела, но эффект был мгновенным.

Я активировалИмператорскую волю , вкладывая в голос всю силу:

— Стоять! Это приказ! Прекратить драки! Вернуться в строй! Немедленно!

Невидимая волна прокатилась по лагерю. Солдаты замерли, словно их окатили ледяной водой. Дерущиеся разжали руки, отшатнулись друг от друга. Те, кто поднимал оружие, опустили стволы. Защитный куполКрепости духа окутал почти всю деревню, отсекая ментальное воздействие Кощея.

Бойцы моргали, оглядывались. На лицах читался шок. Рыжий Стрелец, который обвинял товарища в отравлении, смотрел на него с ужасом:

— Серёга… я же… чуть не убил тебя…

Несколько человек всё ещё дрались — находились на краю купола, где защита была слабее. Гвардейцы кинулись туда, силой оттащили их внутрь зоны действия заклинания. Один из дерущихся сопротивлялся, пока Федот не влепил ему оглушительную затрещину.

Альбинони, придя в себя, кинулся осматривать раненых. Его помощники разбежались по лагерю, оценивая ущерб. Через четверть часа доктор доложил, сняв окровавленные перчатки:

— Четверо тяжело ранены. Двенадцать — лёгкие и средние ранения. Uno è morto — один умер. Ему проломили череп прикладом.

Огнев стоял рядом, его лицо было мрачнее тучи:

— За тридцать лет службы не видел ничего подобного…

— Теперь видели, — отрезал я. — Передать всем: оставаться в зоне защитного заклинания до рассвета. Никому не покидать купол.

Солдаты сбивались в кучи, жались друг к другу, боялись смотреть товарищам в глаза. Никто не ложился спать. Моральный дух армии был подорван — я видел это по ссутуленным плечам, по дрожащим рукам, по бегающим взглядам.

Около четырёх часов ночи, когда все были измотаны донельзя и потеряли остатки бдительности, началась новая атака.

Из леса, из непроглядной тьмы, донёсся зов.

Не голос — что-то большее. Ментальное принуждение, облечённое в форму мелодии. Протяжное, тоскливое, манящее пение, от которого сжималось сердце и хотелось встать и идти, идти, идти туда, в темноту, где ждут…

Я сразу же вспомнил слова Степана Корнеева, ветерана Стрельцов, с которым беседовал перед самым Гоном. Он рассказывал про своего товарища, который выжил в детстве после нападения Бездушных и с тех пор чувствовал их приближение задолго до всех остальных. Во время последнего Гона тот несколько раз говорил, что слышит какую-то «песнь» или «зов». А потом посреди ночи ушёл в лес. И не вернулся.