Накануне Полина и Василиса доложили о результатах аукциона. Продажа предметов роскоши из дворца принесла в казну двести тридцать семь тысяч рублей. Неплохо, учитывая, что эти вещи были куплены на ворованные деньги. Особенно хорошо продались картины — коллекционеры из других княжеств готовы были платить за произведения модных художников. Позолоченный бюст Веретинского ушёл за две тысячи какому-то эксцентричному купцу из Твери, который, по слухам, собирает мрачные артефакты, оставшиеся от погибших князей.

Двести тридцать семь тысяч — ручеёк в море долгов, но всё же. Плюс символизм: дворец очищен от награбленного. Веретинский с Сабуровым окружали себя дорогими вещами, пока народ страдал. Теперь эти вещи превратились в деньги для казны, которую те же князья разорили.

Кто-то мог бы спросить: как можно украсть у самого себя? Ведь княжество — это вотчина князя, он монарх, владелец этих земель, но власть — это не только права, но и обязанности. Да, князь владеет княжеством, но ему также доверены государственные средства для управления землями и заботы о народе.

Налоги, пошлины, доходы от княжеских земель — собираются не для личного обогащения правителя, а для нужд государства. Деньги должны идти на армию, на ремонт зданий, на больницы, на жалованье чиновникам, на науку и образование. У князя есть полное право на достойное содержание, на дворец, на двор, на представительские расходы. Однако когда он тратит казну на бессмысленную роскошь, в то время как солдаты идут в бой без патронов, а больницы остаются без лекарств — это воровство у собственного народа.

Веретинский купил массивный золотой бюст самого себя, который продался за две тысячи рублей. На эти деньги можно было выплатить годовое жалование тридцати солдатам. Или купить лекарства для городской больницы на полгода вперёд. Но нет — князь предпочёл любоваться собственным золотым отражением.

Вот что такое казнокрадство. Когда правитель ставит личную прихоть выше нужд народа, которым обязан управлять.

Я вошёл в зал Боярской думы с толстой папкой в руках — отчётом Артёма Стремянникова. Федот с двумя гвардейцами встали у двери. Не для угрозы, просто для порядка. Хотя угроза тоже прекрасно считывалась.

Заняв место в кресле князя на возвышении, я окинул взглядом собравшихся. Человек двести пятьдесят. Старая аристократия Владимира, те, кого не арестовали прошлой ночью. Некоторые смотрели с затаённым страхом — а вдруг за ними придут следующими? Другие с плохо скрытой яростью — как смеет этот выскочка из Пограничья трогать их людей?