Она хотела рассердиться, я видел это. Хотела накричать на меня, ударить, выплеснуть боль и разочарование. Но не смогла. Вместо этого Голицына выпрямилась, отёрла глаза тыльной стороной ладони и посмотрела на меня с неожиданным достоинством.

— Спасибо, — сказала она негромко. — За честность. За то, что не дал мне надежды, которой не было. За то, что не солгал из жалости.

— Василёк…

— Нет, — перебила она, подняв руку. — Не надо. Я справлюсь. Просто… мне нужно время.

Геомантка развернулась к выходу, но на пороге остановилась, не оборачиваясь:

—Она получила то, чего я не смогла. Надеюсь, она это ценит.

Голос прозвучал ровно, почти безэмоционально, но я слышал в нём затаённую боль. Прежде чем я успел ответить, Василиса вышла из галереи.

Я проводил её взглядом, чувствуя странную смесь облегчения и сожаления. Облегчения — потому что сказал правду, не обманул и не дал ложной надежды. Сожаления — потому что причинил боль человеку, который был мне дорог.

Сердцу не прикажешь. Проклятая правда, от которой не убежать.

Я вернулся в зал, где продолжался бал, и увидел Ярославу, стоявшую у окна с бокалом в одной руке и тарелкой, полной закусок, в другой. Она повернулась ко мне, и в её серо-голубых глазах мелькнул вопрос. Я кивнул — всё в порядке. Княжна выдохнула с облегчением.

Глядя на Ярославу, я чувствовал только одно — я сделал правильный выбор. Тот самый, который не выбирают умом.

* * *

За пять минут до полуночи оркестр замолк. Гости начали собираться в центре зала, ожидая боя курантов. Я подошёл к окну, глядя на город.

Огни Владимира мерцали в морозной ночи. Город спал под снегом. Прямо сейчас в тюремных камерах сидели те, кто не воспользовался амнистией. В своих домах — те, кто вернул деньги и теперь жил со страхом условного срока. А в домах попроще — обычные люди, которые впервые за много лет верили, что закон защитит их, а не задавит.

— Красивый вид, — произнесла Ярослава над ухом.

Я не услышал её шагов. Княжна встала рядом, глядя на город.

— Красивый, — согласился я. — И спокойный. Хотя бы на один вечер.

— Ты дал им надежду, — сказала она просто. — Что завтра будет лучше, чем вчера. Что княжество сможет оправиться от ран и встать на ноги. Что во главе оказался человек рассудительный, понимающий весь груз, выпавшей ему ответственности. Это больше, чем многие князья делали за всю жизнь.

— Надежду нужно подкреплять делами, — ответил я. — Словами я сыт не буду, и они тоже.

Засекина повернула ко мне лицо. Серо-голубые глаза смотрели прямо, без игры, без кокетства:

— Ты оправдаешь все их надежды. Я знаю.