Простолюдины отставали. Фёдор — худощавый паренёк лет пятнадцати с впалыми щеками и мозолистыми руками — застрял на стене. Он работал больше любого из аристократов всю свою жизнь, таскал мешки и махал топором, но эти движения не имели ничего общего с тем, что требовалось здесь. Тело, привыкшее к монотонному крестьянскому труду, не знало, как правильно сгруппироваться для прыжка, как распределить вес при подъёме, как использовать инерцию. Рядом барахтался ещё один крестьянский сын, пытаясь перелезть через бревно — его руки были сильными, но двигались неуклюже, без отточенной годами тренировок координации.

Бояре финишировали первыми, тяжело дыша, но с торжествующими усмешками на лицах.

Когда последний простолюдин пересёк финишную черту, Дубинин демонстративно посмотрел на часы.

— Восемнадцать минут двенадцать секунд. ВСЕ ЗАНОВО!

Павел Одинцов шагнул вперёд, его светлые глаза сверкали от возмущения:

— Это несправедливо! Мы справились!

Старшина подошёл к нему вплотную, так что их лица разделяло не больше ладони.

— В реальном бою, — голос Дубинина стал тихим и оттого ещё более страшным, — если товарищ, прикрывающий вам спину, не справился — УМИРАЮТ ВСЕ! ЗАНОВО, Я СКАЗАЛ, ЕДРИТЬ ВАС КОРОМЫСЛОМ!

Вторая попытка. Бояре снова вырвались вперёд, хотя теперь их движения были менее уверенными — усталость начинала сказываться. Простолюдины отставали ещё сильнее. Нетренированные тела подводили их на каждом препятствии: там, где аристократы действовали на рефлексах, вбитых годами занятий, крестьянским детям приходилось думать над каждым движением, тратя драгоценные секунды и силы.

Семнадцать минут сорок секунд.

— ЗАНОВО!

Третья попытка. Мышцы горели огнём, лёгкие разрывались от нехватки воздуха. Боярские дети, никогда не знавшие настоящего физического истощения, теперь спотыкались на тех же препятствиях, которые раньше преодолевали играючи. Злость на простолюдинов, которые их «тормозили», росла с каждой секундой.

У стены Павел Одинцов, уже забравшийся на вершину, опустил взгляд на застрявшего внизу Фёдора. Лицо боярина исказилось от ярости:

— Живее! Ты нас тормозишь, холоп!

Фёдор поднял на него измученные глаза. Его руки дрожали, пальцы скользили по камню, не находя опоры.

— Стараюсь… — прохрипел он.

Внезапно рядом с Павлом оказался Андрей Воскобойников, невысокий, крепко сбитый. Его локоть врезался в бок Одинцову, едва не сбросив того с вершины.

— Заткнись, — бросил Воскобойников и, не дожидаясь реакции, перегнулся через край стены к Фёдору. — Давай руку.

Он ухватил простолюдина за запястье и потянул вверх. Мышцы на его руках вздулись от напряжения, но он не отпустил, пока Фёдор не перевалился через край.