Я отёр кровь тыльной стороной ладони и выпрямился.
— Штурмовые группы к пролому, — отдал я приказ через амулет, и собственный голос показался мне хриплым, чужим. — Гвардейцы и полки в первой волне. Белорусы во второй. Ленский, перенеси огонь на соседние участки, прикрой продвижение.
— Принято, — ответил Николай.
— Дело ясное, — прозвучал через амулет связи голос Данилы, глухой и собранный, — пора за работу, братцы!
Армия двинулась. Я ощущал это через возвращавшуюся связь: плотную, решительную массу людей, потянувшуюся к пролому в стене, как вода, нашедшая щель в плотине. Гвардейцы Федота шли первыми, рассыпаясь на штурмовые тройки, отработанные десятками тренировок. За ними, выдерживая дистанцию, подтягивались основные полки.
Со стен в нашу сторону полетели первые заклинания. Вспыхнули первые барьеры, сформированные нашими магами.
И в этот момент мёртвый город проснулся.
Я почувствовал это прежде, чем увидел. Глубоко под землёй, в недрах Бастиона, что-то пришло в движение. Вибрация прокатилась по камню и бетону, поднимаясь из подвальных ярусов к поверхности. Технические генераторы, полвека простоявшие за опечатанными дверями, ожили разом, наполняя рунные контуры энергией совершенно иного качества, чем та, что давали артефактные накопители. По стенам Бастиона побежали яркие линии, разгораясь белым светом, и даже обрушенный участок северо-западной стены озарился мерцанием, проступившим из уцелевших фрагментов бетона. В окнах мёртвых производственных корпусов вспыхнули огни.
Бастион ожил.
Глава 5
Дитрих стоял у бойницы командного блока и смотрел сквозь стену.
Тепловым зрением он видел всё: яркие нити рунных контуров вдоль северо-западного участка, превратившиеся за несколько часов из ровного голубоватого свечения в неровный, прерывистый пульс, тёплые силуэты своих рыцарей в каменных нишах второй линии обороны, и далеко за стенами — холодную, методичную темноту армии Платонова. Очередной залп ударил в северо-западный участок. Стены дрогнули.
Маршал не двигался.
Стена должна треснуть. То была не ошибка и не злой рок, а необходимость, заложенная в основу всего, что он строил четыре года. Гарнизон мог продержаться ещё час, мог продержаться два. Накопители северо-западного сектора отдали почти всё, живые маги на контуре тратили собственный резерв, и маршал прекрасно понимал, о чём каждый из них думал там, за зубцами: ещё немного, ещё один залп, и, может быть, удержим; может быть, к утру успеют ливонцы. Пусть думают. Пока думают — держатся.
Заметив это уязвимое место, он мог заранее укрепить его от вражеской атаки, но фон Ланцберг имел иные планы. Он ждал не потому, что наблюдал за агонией гарнизона. Дитрих ждал момента, когда агония закончится на глазах у всего Бастиона. Он добивался не просто пролома в стене, а того, чтобы каждый рыцарь за этими стенами увидел это. Увидел и осознал: шестьсот боевых магов, рунные контуры, артефактные накопители — всё это не устояло перед армией, у которой имелись современные технологии. Двенадцать орудий, спрятанных на солидном расстоянии, сделали то, против чего не помогли ни Мастера, ни вливание личного резерва в контур, ни перестановка людей. Одной магией не продержаться. Этот урок никакой лекцией не донесёшь — его нужно пережить самому.