Люк открылся. Механизм сработал с натугой, с хрустом ржавого металла и коротким скрежетом, явно без смазки с тех пор, как его установили. Офицер протиснулся наружу и оказался в темноте у основания стены.

Он уже отошёл метров на двести, когда за спиной забегали огни. На участке стены над люком, с запозданием в полминуты, включился прожектор — луч пошарил по земле, нашёл пустоту и остался гореть. На гребне стены двигались силуэты дозорных. В Бастионе всё-таки узнали. Рейнхольд не обернулся и не прибавил шага. Расстояние было уже достаточным, и темнота за границей прожекторного луча укрывала его надёжно.

Его задержали быстро и профессионально. Двое дозорных выступили из темноты почти беззвучно, один сразу взял руки под контроль, второй поднёс дуло пистолета к лицу. Рейнхольд не сопротивлялся. Его обыскали, провели через несколько постов, переспрашивали дважды, и в конечном счёте, когда за горизонтом уже начинала проявляться серая полоса рассвета, привели к командирскому шатру.

Человека внутри он узнал его не по чертам лица, которого в неровном свете ламп толком не видел, а по тому, как тот стоял: прямо, спокойно и без малейшего напряжения, как стоят люди, которым давно не нужно никому ничего доказывать. Рядом располагался другой человек — крепкий белорус, коренастый, с перебитым носом и усталым взглядом, в котором сразу читалась привычка к тому, что любое предложение в первую очередь содержит подвох.

— Сядь, — произнёс князь Платонов, а к этому моменту у офицера уже не осталось сомнений, кто находится перед ним.

Рыцарь сел.

— Имя. Звание. Зачем пришёл.

— Капитан Рейнхольд Келлер. Бывший телохранитель Гранд-Командора фон Штауфена, — он на секунду остановился. — Пришёл помочь вам взять Бастион.

Коренастый коротко усмехнулся, без веселья.

— Орденский рыцарь сам пришёл и предлагает помощь, — произнёс он, не адресуя замечание никому конкретно. — Отличная история, жаль, что пи… — он не договорил.

Платонов смотрел на капитана ровно, без торопливости, затем произнёс:

— Выкладывай всё и без утайки.

Что-то изменилось. Рейнхольд не смог бы описать это точно: не боль, не страх, а что-то, что вошло в его разум как приказ командира в бою — коротко и без возможности не подчиниться. Слова, которые он держал при себе, вышли сами, в том порядке, в каком они существовали у него внутри, и он не мог остановить их точно так же, как не смог бы остановить падение камня, уже оторвавшегося от скалы.

Он рассказал всё. Говорил ровно, фраза за фразой, без патетики, и только краем сознания чувствовал, что говорит значительно больше, чем намеревался изначально. О том, что Дитрих предал всё, за что стоял Конрад. Запустил машины, уничтожения которых Гранд-Командор добивался всю жизнь и ради которых, по большому счёту, и существовал Орден. Модернисты были для него предателями похуже внешнего врага — враг хотя бы честен в своих намерениях, а эти подло скрывались под самым носом. Если Бастион останется в руках фон Ланцберга, Орден превратится в то самое, с чем был создан бороться, и никто из оставшихся за этими стенами, судя по всему, не видел в этом никакой проблемы.