Крышка упорно сопротивлялась.

Маршал отступил на шаг и оценил ситуацию с той быстротой, которая отличала его даже сейчас. Деформация корпуса шла вдоль одной оси — температурное расширение сдавило правый край паза. Если выровнять температуру в этой точке, металл вернётся в допустимый зазор. Это означало обратное — тепловой отток, управляемое локальное охлаждение. Опытный пиромант, умеющий контролировать температуру с разницей в сотые доли градуса, мог это сделать.

Дитрих положил правую ладонь точно на деформированный край. Начал тянуть тепло из этого участка металла в себя, направляя его через ладонь в соседнюю балку. Металл не хотел остывать — вокруг было слишком много источников нагрева, и они компенсировали отток. Маршал усилил передачу энергии. Это было похоже на попытку вычерпать воду из протекающей лодки — бессмысленно с точки зрения конечного результата, но правильно с точки зрения нескольких секунд, которые нужны, чтобы сделать одно конкретное действие. Металл под ладонью чуть изменился, потеряв красноту на долю секунды — на ту самую долю, которой хватило.

Крышка открылась с резким лязгом.

За ней стояла рукоять — красная, в защитной обмотке, которая давно прогорела и теперь держалась только за счёт того, что материал превратился в спечённый слой. Дитрих охватил её обеими руками и повернул.

Рукоять не шла.

Резьба клапанного механизма была рассчитана на нормальные условия. При нынешней температуре стержень клапана расширился внутри корпуса настолько, что поворот требовал усилия, убивавшего большинство технических инструментов. Дитрих не был силачом в том смысле, в котором силачами являются рыцари с боевой трансформацией. Он весил восемьдесят три килограмма, и его руки принадлежали человеку, который всю жизнь полагался на точность, а не на массу.

Рукоять повернулась на двадцать градусов. Встала.

Маршал выдохнул — коротко, не тратя времени — и снова налёг. Рукоять держалась. Дитрих переставил руки, нашёл другую точку опоры и потянул с тем молчаливым, бесцветным усилием, которое остаётся, когда думать уже не о чём, а останавливаться нельзя.

Рукоять прошла ещё тридцать градусов.

Дитрих навалился всем весом, позволив себе чернейшую ругань.

Клапан открылся.

Звук вышел сначала как шипение, потом набрал объём и превратился в рёв — давление уходило через аварийный канал туда, куда должно было уходить по расчётам Бирмана: вниз, в дренажные полости под фундаментом. Температура в секции немедленно изменилась — не упала, а перестала нарастать, достигнув плато, после которого перегрузка могла рассеяться сама.