Его волокли обратно по коридору, и тело уже запускало привычную работу: волокна сращивались, кровь переставала течь из рассечённой брови, тупая боль в рёбрах медленно слабела с каждой минутой. Бросили на пол новой камеры, дверь захлопнулась, и темнота накрыла его, как тяжёлое одеяло.
Узник лежал на спине, глядя в потолок. Кровь из рассечения заливала левый глаз, и потолок двоился в красноватой пелене. Рёбра хрустели при каждом вдохе, ещё не успев срастись. Обе руки запечатаны аркалием, магия снова мертва.
И всё-таки он улыбался, впервые за годы, не от безумия и не от отчаяния, а от чего-то забытого и настоящего, от чего защипало в глазах сильнее, чем от крови.
Потому что за те секунды, пока магия вновь была ему доступна, он почувствовал. Наверху, далеко, за слоями бетона, стали и защитных контуров, за толщей земли и камня находился кто-то. Ощущение длилось мгновение, вспыхнув и погаснув, как удар молнии в ночном небе, осветивший весь горизонт. Тепло, давление и мощь, от которой перехватило дыхание. Тот, кто был наверху, оказался силён, чудовищно силён, на уровне, который узник ощущал лишь однажды, в прошлой жизни.
Он стиснул зубы, чувствуя, как слёзы текут по вискам, мешаясь с подсыхающей кровью. Рёбра хрустнули при попытке вздохнуть глубже, и он невольно скривился от боли, которая через час исчезнет без следа. Разум твердил, что наверху мог оказаться кто угодно: заезжий или местный аристократ из древнего рода, охранник с редким даром. Любое разумное объяснение годилось лучше, чем то, которое билось у него в груди, отказываясь подчиняться логике.
Узник закрыл глаза и позволил себе поверить.
Четыре месяца он расшатывал наручники. Значит, расшатает и следующие. Он уже знал слабое место аркалия, знал ритм смен, знал планировку трёх коридоров и лестницы. В следующий раз он доберётся до рунного замка. А если не в следующий, то через раз. Времени у него хватало с избытком, потому что умереть он всё равно не мог.
На разбитых губах узника держалась улыбка, пока он не уснул.
Заключение! Старт нового тома!
Я спал мало. Кровать в гостевом особняке была мягкой, бельё пахло лавандой, а шум и лязг Детройта, где производство не останавливалось даже ночью, отличались от привычной тишины Угрюма. Где-то дальше по коридору в одной из комнат по-богатырски громко храпел Сигурд. Где-то на первом этаже прошёлся дозорный, скрипнула половица, и снова стало тихо. Василиса отужинала рано и ушла к себе, Федот выставил удвоенные посты, Вахлов заперся с каталогами. Особняк затих, а я лежал в темноте и складывал картину, которая мне совершенно не нравилась.