— На ловца и зверь бежит, — ухмыльнулся я и направился к девушке.
— Доброе утро, — поздоровался я с девушкой.
— Доброе, — тихо ответила она, смотря на меня снизу вверх. — Я слышала о вчерашнем… инциденте. И волновалась о… вас.
— «Тебе», — поправил я.
— А? — девушка приподняла брови.
— «Волновалась о тебе». Я же не какой-нибудь там аристократ, чтобы нам приходилось общаться по всем правилам скучного этикета и в присутствии дуэньи.
Василиса совершенно очаровательно вспыхнула.
— Волновалась о тебе, — тихо произнесла девушка, смущенно опуская взгляд.
— Мне приятно твое беспокойство, — не стал лукавить я. — Но, как видишь, со мной все в порядке. Я подготовлен чуть лучше, чем может показаться на первый взгляд.
Василиса снова подняла на меня глаза потрясающего зеленого цвета, но нашу милую беседу прервали самым бесцеремонным образом.
— Эй, голубки! — рявкнул Разумовский, стоящий на крыльце со скрещенными руками. — Я вас долго ждать буду?
— Идем, — громко ответил я за нас обоих и уже тихо сказал Василисе: — Удачи сегодня.
— Спасибо, — вздохнула девушка.
Едва мы подошли к Разумовскому, тот окинул нас с Корсаковой неприязненным взглядом, затем поискал глазами Новикова, флиртующего с какой-то первокурсницей с факультета международных отношений, и, гаркнув: «Новиков!», развернулся и пошел в здание.
А мы втроем поспешили за ним.
Но, увидев, собственно, куда нас привели, я всерьез засомневался, стоило ли вообще сюда поступать.
Каждому первокурснику выделялась комната, похожая на дурку для особо буйных. Только стены были не мягкие, а выполненные из металла и в центре стояло кресло. Кресло такое, что я обошел его, ища подключенные провода — уж больно походило на электрический стул. Правда, электрический стул повышенной комфортности, поскольку был обтянут местами потрескавшимся кожзамом.
— Что, уже не так весело? — спросил Разумовский.
— Ну что вы, очень праздничная атмосфера, — усмехнулся я. — Так как проходит процедура?
— Садишься в кресло и ждешь, пока начнут плавиться мозги, — гадко улыбнулся тренер.
— А потом?
— А потом, если очень повезет, идешь отлеживаться.
— А если нет? — приподнял бровь я.
— А если нет — уносят.
— Ясно.
Разумовский собрался уходить, но в дверном проеме обернулся и сказал:
— Я видел запись. Это либо везение, либо долгие годы тренировок. У тебя просто нет столько жизни, парень. А везение рано или поздно заканчивается. Не лезь на рожон, их много, и они сильнее. Сожрут и не заметят.
И тренер вышел из комнаты, оставив меня проникаться атмосферой перед процедурой. Это что сейчас такое было — суровая отеческая любовь, что ли?