В его воображении всплывали образы: чёрные мантии инквизиторов, блеск их клинков, запах ладана, смешанный с дымом. К тому же нельзя было забывать о Тарис. Её ненависть к магам была не капризной прихотью, а глубокой, выстраданной раной.

Виран не знал всех деталей, но видел отголоски. Как она вздрагивала при упоминании магии, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, словно она готова была защищаться, а уши чуть подрагивали, улавливая малейшие звуки. Взгляд становился холодным и отстранённым, когда речь заходила о магах, а в глазах мелькали тени прошлого, которое она пыталась забыть. Татуировки на её руках слегка мерцали в полумраке, будто напоминая о силе, которую она сдерживала.

Татуированная эльфийка была приятна глазу — отрицать это не получалось. Раса партнёров никогда особо не волновала Вирана: он делил ложе и с людьми, и с эльфами, не отдавая предпочтения ни тем, ни другим. Но Тарис была иной — в ней сочетались дикая красота и холодная отстранённость, как у зверя, который позволяет приблизиться, но не даёт прикоснуться.

По мере восстановления здоровья Вирана случилось несколько неловких утренних эпизодов. Он просыпался с определённым… неудобством — вероятно, следствием того, что ночь за ночью спал в тесной близости от столь прекрасной представительницы эльфийского народа. Лёгкий шорох одеяла, когда Тарис переворачивалась во сне, заставлял его сердце биться чаще. Его тело помнило её кожу, даже когда разум кричал о границах. Он резко отогнал мысль о том, что Тарис может быть рядом, сосредоточившись на узоре ковра, пытаясь унять дрожь.

Странно, что эльфийка так ненавидела магов. В этом противоречии Виран видел трагическую иронию: она защищала того, кого по своим убеждениям должна была презирать.

Несколько раз Виран пробуждался оттого, что Тарис нечаянно задевала его пробудившуюся мужественность своей мягкой рукой. Тепло её тела он чувствовал даже сквозь сон, и на мгновение ему показалось, что она замерла, осознав, что сделала. Но все его надежды на возможный интерес со стороны эльфийки рухнули в тот миг, когда она сквозь сон пробормотала имя… Беркут.

Виран замер, чувствуя, как внутри что-то обрывается. «Беркут, — повторил он мысленно. — Конечно. Почему бы и не он?»

Он невольно представил его: высокий, широкоплечий, с длинными светлыми волосами, заплетёнными в небрежные косы — настоящий викинг, сошедший с древних фресок. Волосы отливали золотом в свете лампы, а шрамы на руках напоминали карты сражений. Сильные руки, покрытые шрамами, но не уродливыми следами пыток, а честными отметинами битв. Лицо с резкими, но гармоничными чертами: прямой нос, волевой подбородок — всё это складывалось в образ мужчины, который привык побеждать и которого невозможно не заметить. Глаза цвета стали, холодные и уверенные, взгляд, от которого замирало сердце. «Да, — с горькой усмешкой подумал Виран, — такой действительно стоит того, чтобы в него влюбиться».