Я слушал и его слова вызывали во мне бурю: жгучий стыд схлестнулся с неохотным восхищением. А ведь его решение было безупречным. Он мыслил жизнями, видел поле боя. И тут же, отталкиваясь от его идеи, мой мозг подбросил доработку. Фонарь… А если поставить за пламенем вогнутое полированное зеркало? Рефлектор! Тогда луч будет не просто светить, а бить узко, далеко, как из прожектора.

— А ограду вашу, — продолжал он, входя в раж, — нужно ставить не вплотную к дому, а по внешней границе переулка. И не глухую, а решетчатую, чтобы ваши часовые видели все, что происходит на подступах. А на пики можно и колокольчики повесить да такие, чтобы от ветра не звонили. Древний верный способ.

Он замолчал, вытирая перчатку платком. Ни злорадства, ни самолюбования — он просто решал военную задачу, в которой был профессионалом, а я, со всеми своими познаниями, оказался дилетантом.

— Это… любопытная мысль, граф, — произнес я, задумчиво. — Весьма любопытная. Я обдумаю ее. Спасибо.

Он коротко кивнул, будто я сообщил ему, что на улице идет дождь.

Обратно на стройку мы шли молча, но сама тишина между нами изменилась. Исчезли враждебность и напряжение, однако и дружелюбием здесь не пахло. Это было молчание двух профессионалов, только что оценивших силу друг друга. Граф понял, что я способен признавать ошибки, пусть и скрипя зубами. Я же разглядел в нем умного, опытного и эффективного офицера. Человека, который в своей области был гением — точно так же, как и я в своей — как бы нескромно это ни звучало.

Когда мы вышли из переулка на залитую солнцем строительную площадку, он остановился.

— И еще одно, мастер, — в его голосе впервые не было насмешки. — Никогда не стройте прямых и длинных коридоров в своих подземельях. Делайте повороты через каждые десять саженей. На случай, если враг все же прорвется внутрь. Чтобы картечью всю оборону одним выстрелом не снесли.

С этими словами он развернулся и, не оглядываясь, пошел к воротам, откуда лучше всего был обзор на то, что происходит на участке.

На следующее утро во дворе меня уже поджидал граф Толстой, и был он не один. Рядом с ним, как скала, возвышался исполин — двухметровый бугай с лицом, начисто лишенным всякого выражения. В простой русской рубахе, со скрещенными на могучей груди ручищами, похожими на две кувалды, он выглядел несокрушимым — эдакий русский Халк на минималках.

— Мастер, знакомьтесь, — лениво произнес Толстой, кивнув на своего спутника. — Иван. Отныне он — моя тень и ваши глаза, когда меня нет рядом. Говорит мало, но видит все. Исполняет любой мой приказ беспрекословно. Привыкайте.