Он подался вперед, его тихий голос заставил обоих немцев вздрогнуть.

— Но учтите. Ваши отчеты я буду проверять лично. И если я обнаружу хоть малейшее искажение фактов, хоть одну попытку скрыть промахи экзаменуемых… вы будете не просто лишены звания мастеров. Вы отправитесь подмастерьями. В самую дальнюю сибирскую губернию. Учиться ремеслу заново. И поверьте, я найду способ узнать правду.

Выпрямившись, Сперанский дал понять, что аудиенция окончена.

— Можете идти, господа. У вас месяц. Время пошло.

Когда за последним из них бесшумно сомкнулась тяжелая дубовая дверь, Сперанский позволил себе откинуться на спинку кресла и прикрыть глаза. На его аскетичном лице проступила глубокая усталость. Борьба с человеческой глупостью и косностью отнимала больше сил, чем составление сложных государственных уложений.

Тихо отворилась дверь, и в кабинет тенью скользнул капитан Воронцов. Не открывая глаз, Сперанский указал на кресло напротив.

— Садитесь, Алексей Кириллович.

Едва Воронцов опустился в кресло, как официальное напряжение в комнате растаяло, уступив место деловой беседе двух людей, понимающих друг друга без лишних слов.

— Ну, что наш Саламандра? — спросил Сперанский, все так же не открывая глаз. — Жив курилка?

— Живее всех живых, Михаил Михайлович, — ответил Воронцов, — хотя и потрепан изрядно. Физически он истощен, это правда, однако доктор Беверлей утверждает, что никогда не видел столь быстрого восстановления. А вот нервы… натянуты до предела. Отсыпается. Уже вторые сутки почти безвылазно в постели. Думаю, неделя-другая, и снова будет в строю.

Сперанский медленно кивнул.

— Хорошо. А что лекарь? Удалось с ним потолковать?

Воронцов позволил себе едва заметную усмешку.

— Более чем. Господин Беверлей сам потрясен случившимся и горел желанием выговориться. Его журналы, как вы и приказывали, изучены. И то, что в них, Михаил Михайлович, выходит за рамки всего известного.

Воронцов извлек несколько тонких, исписанных убористым почерком листов.

— Судите сами. Наш юноша сам, находясь на грани смерти, продиктовал доктору весь порядок лечения — предписания, которые сам Беверлей поначалу счел бредом сумасшедшего.

Открыв глаза, Сперанский подался вперед и взял у Воронцова листы. Его взгляд, до этого усталый, заострился, быстро пробегая по строчкам.

— Требование кипятить инструменты и перевязочные материалы… Промывание ран соленой водой… Полный отказ от пищи в первые дни… Хитроумный аппарат из винных бутылей, отчего дурная кровь выходит из раны куда скорее… — Он поднял на Воронцова глаза, в которых удивление боролось с живейшим интересом. — Это будто какая-то методика.