Откинувшись на спинку стула, я смотрел на результат. План заурядного огорода на моих глазах преобразился в чертеж идеальной огранки куска земли. Я, ювелир, впервые в этой жизни собирался обработать саму жизнь.

Проект сада, выплеснутый на бумагу, сработал как громоотвод, забрав излишки напряжения и вернув меня в состояние хрупкого, драгоценного равновесия.

На следующий день, всматриваясь в утренний туман в окне, я решил заняться зовом маленького камня из бархатного мешочка. «Кошачий глаз».

Я высыпал его на ладонь. В тусклом свете свечи он выглядел невзрачным, но стоило чуть качнуть рукой, как в его глубине оживал призрак — тонкая, серебристая полоска света, скользящая по гладкой поверхности. Живой, наблюдающий, насмешливый зрачок.

Камень Элен.

Перстень-хамелеон. Украшение с двойной душой.

Достав чудовищную лупу с немыслимым увеличением, я погрузился во вселенную, где песчинка казалась валуном.

Это была работа, которую любой здешний мастер счел бы безумием. Сердцем механизма должны были стать шестеренки. Взяв тончайшую пластинку из закаленной шведской стали, я закрепил ее на капельке сургуча. Склонившись так, что носом почти касался верстака, я привел в движение бормашину. Под жужжание привода крошечный, заточенный мной же резец вгрызся в металл. Дыхание замерло. Одно неверное движение, дрогнувшая рука — и хрупкая стальная звездочка лопнет. Пять испорченных заготовок. Пять часов ада, ломоты в спине и тихих, грязных ругательств. Пятый диск я в ярости швырнул об стену — он со звоном отскочил и канул в пыль. Лишь на шестой раз на бархатную подложку легла первая идеальная шестеренка. Размером с маковое зерно. К концу второго дня их было семь — семь крошечных выстраданных стальных солнц.

Затем — оси. Я взял самую тонкую клавесинную струну и, снова и снова протягивал ее через алмазную фильеру до нужного диаметра. Последовали часы монотонной, отупляющей полировки кожаным жгутом и самой мелкой абразивной пастой. Под лупой я проверял каждую ось на биение: они должны были вращаться идеально, без малейшего люфта.

Как-то раз в лабораторию заглянул Кулибин. Он застал меня согнувшимся в три погибели над верстаком: с пинцетом из китового уса в руках я пытался насадить микроскопическую шестеренку на ось.

— Ты что это, счетовод, блоху подковываешь? — пробасил он.

— Часы собираю, Иван Петрович. Только они будут не время показывать, а настроение, — ответил я, не отрываясь.

— Настроение… — проворчал он. — Баловство опять. Вот ежели б ты эту свою блоху к пушке приладил, чтоб сама целилась, — вот это было бы дело. А так… игрушки.