Я уселся в карету. Напротив устроился Иван. Компанию нам составляли двое охранников, дорожный сундук с документами и малый ящик образцов, числящийся в описи как «Медные и кожаные части для казенных экипажей». Радовало, что никто не проронил ни единого лишнего слова. Первая же застава наглядно доказала гениальность бюрократии. Чем мудренее составлена бумага, тем надежнее она отбивает желание лезть под крышку.

На следующей почтовой станции нас ждал смотритель с остывшей чашкой чая в руке и физиономией великомученика.

— Свежих лошадей, — я брякнул подорожную на стол.

— Кому ж их нынче не надобно, ваше благородие? — отозвался он со скорбью. — Курьер перед вами забрал четверку. Купец третью пару выторговал. Под рекрутскую команду две зоставлены. В стойлах одни клячи, грех на таких барина трясти.

— Государеву подорожную грех держать на лавке.

Смотритель шумно отхлебнул чай и принялся изучать документ. Читал он вдумчиво, отдавая дань уважения каждому вензелю. За его спиной румяная девка волокла самовар. У окна посапывал купец с сизым носом, а на лавке дрых военный курьер, подложив под щеку сумку.

— Пару дам через час, — вынес вердикт станционный начальник. — Четверку — часа через два. Добрую четверку — только к вечеру.

Иван вышел во двор. Буквально через пару минут дверь распахнулась. Вместе с конюхом и мальчишкой, сгибающимся под тяжестью сбруи, на пороге вырос мой помощник. Звонко шлепнув на стол перед смотрителем дощечку с номером упряжи, Иван отступил к стене.

Начальник перевел взгляд с дощечки на конюха.

— Что ж ты, Федот, язык проглотил? — рявкнул он совершенно другим тоном. — Закладывай серых! Господа по казенной надобности.

Купец у окна приоткрыл один глаз, проводил Ивана взглядом и сипло выдал:

— Ваш-то, гляжу, хваткий. У такого и мышь в амбаре строем ходить будет.

Я усмехнулся. Ваня такой, да.

Спустя четверть часа карета уже тряслась по тракту. Первые версты позволили свериться с дорожной ведомостью.

Ямщик, безусый парень с хитрющими глазами, божился, что знает срезку. Дескать, барину экономия времени, лошадкам отдых для ног, а он перед Господом чист. Старый циник внутри меня почему-то дал слабину, поверив ему, хотя давно пора бы вылечиться от этой наивности.

Уже через полчаса экипаж застрял посреди жидкой грязи около какой-то мельницы.

— И это твоя прямая дорога? — я постучал саламандрой на трости по деревянной стенке кареты.

— Самая что ни на есть, ваше благородие! — радостно отозвался возница. — Тут только овса у кума перехватить. Лошадкам подмога, нам же ехать.

Из дверей мельницы как раз вывалился упомянутый кум, волоча на плече туго набитый мешок. Физиономии у обоих светились, впору было прослезиться от их заботы о государевой службе.