Эх, надеюсь, хватит срабатывания «Улья» и все остальное окажется лишним.
Глава 3
Петербургский туман лез под воротник. Экипаж бросало на обледенелых выбоинах, колесо то срывалось в колею, то бухало по камню, лошадь впереди недовольно фыркала. У перекрестка сипло ругался извозчик. Дворника скрывала серая муть, зато метла его скребла по мостовой усердно.
Зимний остался позади. Черная громада, окна, свечи, караулы, лакеи с лицами покойников. Там сейчас пережевывали мое представление. Вдовствующая императрица получила новую забаву, завтра половина дворца станет уверять, что с самого начала поняла устройство. Остальные будут пересказывать, перевирать и прибавлять от себя. Мне досталось самое дорогое, дозволение пока не лезть в женихи.
У моего крыльца кучер натянул вожжи. Толстой вышел первым. Пока я выбирался наружу, граф оглядел меня. Федор Иванович устал, под глазами темень.
— Живой? — спросил он.
— Местами, — я скривился, расправляя затекшую спину.
— Иди поспи, Григорий Пантелеевич. Сегодня ты свое дело сделал.
Прошке граф потрепал волосы, а сам забрался обратно в карету, буркнув кучеру трогать к себе.
В прихожей пахнуло натопленной печью. У дверей, на низком стуле сидел Иван. Мой бессменный телохранитель, а ныне — один из лучших правщиков «Аврор», на ночной вахте был с такой физиономией, будто вся столица только и мечтала вломиться ко мне в дом.
Завидев меня, он поднялся.
Я махнул рукой: жив, цел, не развалился на части, сиди уж.
Иван махнул головой и снова сел, держась за трость. Стул под ним жалобно скрипнул.
Из глубины дома в темном платке показалась Анисья, с засученными рукавами. Прошка сразу начал делится впечатлениями:
— Матушка, там такое было! Там, почитай, на всю стену…
— Цыц, сорока, — шепнула Анисья. — Барин едва стоит. На кухню. Молоко там горячее. Расскажешь потом.
Прошка прикусил язык и исчез в коридоре. Анисья управилась с моим плащом, следом она забрала цилиндр и перчатки. Окинула меня цепким взглядом. Анисья только вздохнула, дескать иди уж пока не свалился посреди прихожей.
До спальни я дошел на упрямстве, швырнул сюртук на кресло. На кровать ввалился почти в сапогах.
Полгода. Господи, полгода всего, а ощущение такое, будто меня волоком тащили от Твери до Парижа по дороге, да еще лицом вниз. Нервы эта гонка сожрала сильно.
На потолке, среди лепнины, расползались тонкие трещины. Я смотрел на них мутным взглядом и слушал часы в коридоре. Они щелкали как-то уютно, по-домашнему.
Мне вспомнилась сосновая стружка. Горячий, крепко заваренный чай. Дубовые половицы в доме Якунчиковых. Во дворе навесы, конюшня, приказчики, мешки с овсом. Дом жил шумно, даже ругань звучала по особенному.