До Москвы могли докатиться слухи о том, как Мария Федоровна устраивала мне смотрины среди фрейлин. Возможно, услышала, что барон Саламандра вертится около знатных невест. И что? Ревность? Но я никому ничего не обещал.

Или дело проще? Ведь за полгода я так и не приехал сам. Отделывался письмами, посыльными, да уважительными оборотами.

Лежать дальше было глупо. Сон не шел. Женскую логику мне, видать, никогда не понять. Зато металл и камень хотя бы были предсказуемыми, надавишь — поддадутся, пережмешь — треснут.

Я резко сел, поднялся и пошел к двери.

В подземной лаборатории поместья меня ждали инструменты. Вот с ними и поговорим.

Уже через час я тер суконкой золотые лепестки на свежей камее, аж до боли в пальцах. Полоса за полосой, круг за кругом, и дрожь отпустила. Под пальцами оставалось послушное золото.

Я смахнул корундовую пыль краем кисти, потом еще раз, уже ладонью в перчатке. Ящик с инструментами ушел под верстак. В стекле лампы Арганда гудел огонек. Стену полосовали тени, на полу у ножки верстака лежала трость.

Металл сделал свое дело, вычистил голову. Вместо Татьяны и дворцовых интриг я думал о насущном, об Архангельском и картах.

Я сидел у верстака, пальцы все еще помнили камею: где снять крошку золота, где оставить лишнюю толщину. Голова, дрянь такая, перенесла эту привычку на дороги и армии. Тут корпус задержался на сутки. Там обоз застрял у переправы.

Для многих война — красива, если смотреть с безопасного холма и иметь сердце из лакированного дерева. Мне вся эта красота давно стояла поперек горла. Я видел скрипящие узлы, уставших людей, обозные хвосты, голодных лошадей, бумагу с приказами.

В моем времени эту кампанию успели разодрать на клочки, начиная от того, кто опоздал и перепутал дорогу, заканчивая тем кто давал не те распоряжения.

Лето 1812 начнется с путаницы такой силы, что мои современники так и не смогли найти убедительные доводы о том — почему так.

Петербургская диспозиция русских войск годилась для того, чтобы поднести Бонапарту нож к нашему боку. Первая армия Барклая-де-Толли у Вильно, Вторая армия Багратиона южнее, у Волковыска, между ними — дыра почти в сотню верст. Сквозь такую прореху можно было провести целую армию, еще и с музыкой. А Государя потянет к Дриссенскому лагерю. Река под боком, теснота, красивые закорючки на бумаге. Бумага вообще терпелива. Потом, правда, терпение кончается.

Положение идиотское. Я мог бы явиться к государю, поклониться и честно сказать: «Ваше Величество, план ваш дрянь». После чего меня отправили бы лечиться, в лучшем случае. Генералом я не стал, дивизии под мою трость не двигаются. Мой удел скромнее, резец, щипцы, линза, ствол. Малое, да точечное вмешательство.