Значит, бить надо по слабому месту французской машины.

Великая армия казалась непобедимой, потому что двигалась слаженно. Почти. Маршалы шли, корпуса расходились и сходились, давили, обходили, хватали за фланги. Все это держалось на людях, которые везли приказы через леса и чужие деревни. Приказ дошел — маршал двинулся. Приказ пропал — маршал начинает гадать, злиться, ждать, посылать своих гонцов и терять время.

Вот туда и следовало сунуться.

Бонапарт разделит силы. Сам кинется за Барклаем, Багратиона попытается перехватить Даву. Железный маршал, скверная для нас фигура. К нему добавят сводную группировку Жерома, младшего братца императора. Жером — не Даву. В белорусских лесах, да на разбитых дорогах, его корпуса начнут вязнуть. Он станет ждать вестей и уточнений. Будет дергаться, злиться, опаздывать.

В прежней истории Багратион вывернулся из этой западни буквально на волоске. Врагов тогда подвела та самая тонкая жила, по которой шли приказы. Курьеры плутали и вязли в дрянных проселках, искали штабы, которые уже успевали уйти. Жером топтался. Даву тянулся к нему и не дотягивался вовремя. Нужно только ударить по этой слабой точке. А уж если какого маршала иль генерала удастся хлопнуть уже на этом этапе — будет просто песня. Эх, мечты-мечты.

Пусть французский штаб ждет, пишет вторые приказы, третьи, ругается, шлет новых людей, сомневается, да сверяет слухи. Пусть Даву не знает, где Жером. Пусть Жером ждет Даву и дергает своих генералов. Войска без приказа считай не войска.

Мой Отряд против кавалерийского корпуса — смешно. Против пехотной колонны тоже. Десяток хороших стрелков в общем сражении потеряется.

Их учили сидеть тихо, ждать и бить наверняка.

Пневматические винтовки мы доводили до ума с руганью. Но его преимущества члены отряда впитали в себя, ведь порохового дыма нет, грохота почти нет. После выстрела птица вспорхнет, конь шарахнется, и все. Для обычного штуцера далековато, а вот для наших стволов в самый раз, если рука твердая.

Курьер упадет на пустой дороге. Лошадь убежит или будет стоять рядом, дрожа боками. Сумку заберут. Тело спрячут в канаве, в кустах, в старой яме — белорусский лес велик, места хватит. Следом пошлют другого. Потом третьего. На четвертом даже самый бодрый штаб начнет вспоминать лешего, еще и французского.

Французы войдут в эту кампанию с уже надтреснутой связью. Я собирался ударить по той же трещине еще раз.

И со своими курьерами придется возиться, куда деваться. Корпус Дохтурова в будущей кампании едва не сгинет из-за нашей родной беды: приказ скачет в одну сторону, ответ — в другую, оба пропадают где-то между штабами, а потом все делают большие глаза. Русская армия умеет терпеть. Иногда терпит даже собственную дурь.