Стук в дверь прервал размышления.

— Войдите.

Дежурный офицер протянул пакет с западного направления.

— Откуда? — бросил Александр.

— Через передовой пост, ваше величество. Сперва казачий разъезд, затем конный вестовой.

Офицер откозырял и исчез.

Александр развернул донесение. Снова шевеление на кордоне. Французские авангарды вплотную у Немана. Разговоры о понтонах.

Дочитав, Государь бросил лист на стол.

Россия обязана ждать. Это бесило. Он не имел ни малейшего права двинуть полки первым, чтобы завтра парижские газеты не заголосили: «Агрессия Петербурга!». Колеблющиеся в Вильно, Варшаве и Берлине только и ждали повода перебежать к Бонапарту. В глазах Европы Россия должна остаться жертвой вероломного нападения, а не зачинщиком бойни.

Значит, придется продолжать рутину, инспектировать фураж, считать телеги, вытрясать душу из живых свидетелей, держать вестовых в седле.

Глубокой ночью, выпроводив последнего докладчика, Александр строго-настрого запретил тревожить себя без крайней нужды. Дежурный адъютант выдохнул. Свита валилась с ног, воспаленные глаза, сорванные голоса, затихающий скрип перьев в приемной. Сумасшедшая карусель из запыленных курьеров, интендантов, просителей и штабных с их картами, бесконечными ведомостями и клятвами.

Оказавшись наконец в одиночестве, император склонился над столом. Прямо перед глазами распласталась карта с изгибом Немана. Вид карты осточертел, он недовольно отвернулся от стола и подошел к окну.

Сбоку, за стеной звякнул фарфор, лакеи убирали посуду после вечернего чая. За окном простучали колеса легкой пролетки. В доме напротив ярко светились окна, у крыльца переговаривались двое. Один беззаботно рассмеялся, тут же осекся, воровато оглянулся и надвинул шляпу. Город продолжал сплетничать и пережевывать штабные слухи. Обыватели страстно убеждали друг друга в том, что корсиканец просто блефует ради выгодного мира.

Глупо злиться на чужую надежду. Весь день император гнал от себя точно такие же мысли, просто прятал их за казенными словами: «выдержка», «проверка донесений», «государственная необходимость». Жалкие крохи самообмана.

Александр отвернулся от собственного бледного отражения и уставился на улицу. У крыльца меняли лошадей. Лакей высоко задрал фонарь, кучер молча перестегивал постромки. Умилительная мирная сценка, если забыть о горе рапортов на столе.

Бонапарт обожал вырывать капитуляцию еще до первого пушечного залпа. Войска у границы всегда служили лучшим аргументом.

Тильзит напомнил чувством дежавю. Жара, плеск речной воды о доски плота, теснота. Бегающие, цепкие глаза корсиканца. Разговаривать после Фридландского разгрома приходилось с позиции побежденного.