Завтрашний визит к ней обещал все что угодно, кроме отдыха, хотя изломанное полигоном тело готово было принять любую кушетку. Впрочем, в ее обществе расслабляться сомнительно. За полгода наши отношения окрепли.

Одним расчетом нашу связь не объяснить — я не настолько свят и уж точно не мертв. В красоте Элен таилась сила, заставляющая мужчин терять голову. Рядом с ней азарт и риск становились осязаемыми и при этом каждую секунду следовало помнить, что эта женщина слышит весь Петербург.

Даже после близости ее голос оставался деловым. Она могла лениво поправить простыню и между делом назвать имя чиновника, чрезмерно интересовавшегося моими делами. Могла сообщить, что Мария Федоровна подозрительно спокойна для проигравшей пари, или со смехом пересказать сплетню, давая понять, что Александр знает о моих делах больше, чем мне бы хотелось. В спальне Элен интрига не исчезала.

С Татьяной все было иначе.

Я не давал ей обещаний и не терзал многозначительными взглядами в ее московском доме. Да и она, если по совести, ничего не требовала. Однако ее молчание на письма задевало меня. В Татьяне Лукьяновне сохранилось то, к чему я подсознательно стремился — к уюту. В ней легко было представить себе жену. Она была… правильной, наверное.

Письма в Москву я писал из самой настоящей благодарности, из тоски по нормальной, понятной жизни. Но молчание…

С Элен все было острее. Естественна она была далека от каких-то гаваней и семейных идиллий. Она получала от меня технические фокусы и престиж, я — доступ к нужным людям. И да, постель, чего греха таить.

Ее новый дом стал лучшим памятником нашему союзу. В январе, на закрытом показе, я оценил масштаб задумки. Здание П-образной формы с внутренним двором любая другая хозяйка забила бы каретами и лакеями, но Элен требовался манифест. Она зацепилась за мою давнюю идею.

По моим чертежам двор перекрыли железными фермами на чугунных стойках, набрали стену из стеклянных секций, превратив пространство в подобие гигантской оранжереи. Стеклянные поля в створках ворот заставляли столяров поминать лешего. Я настоял: малые листы, двойные рамы, воздушные зазоры и скрытые желоба для стока воды. Красота красотой, а питерская зима не даст расслабиться.

В вечер открытия заранее зажгли лампы. Пока строители ворчали на «лезущего не в свое дело ювелира», я проверял тягу в печных каналах. Результат стоил усилий. Первый посетитель побоялся проезжать под «прозрачными воротами», пока кучер не сотворил крестное знамение. Два дня спустя Петербург обсуждал дерзкий стеклянный куб.