Вскоре злость схлынула. Больше не нужно коситься на московский тракт и ловить себя на мыслях о чайной гостиной Якунчиковых посреди расчета клапанного механизма.

Можно возвращаться к работе.

Листок перекочевал во внутренний карман. Гештальт закрыт.

— Камею приняли?

Архип ответил с заминкой. По-хорошему, мужика следовало отправить в тепло, влить стопку и бросить на печь, а не допрашивать на морозе.

— Приняли. После первого приема я его больше в глаза не видел.

Значит, оставила.

Вот и весь сказ. Забрала цацку, чиркнула «благодарю» и провела жирную черту. Собственно, а что я ей дал? И чего я ожидал?

Следовало сворачивать разговор, поблагодарить Архипа за службу и нырнуть с головой в чертежи. Металл, в отличие от людей, не разговаривал намеками — если деталь дала трещину, ее всегда можно переплавить. А вот человеческие поломки ремонту не поддавались. Я поблагодарил вояку и отправил греться и отсыпаться.

Но Архип переминался с ноги на ногу. Топтал снег, терзал несчастную шапку и упорно не уходил.

Я приподнял бровь.

— Что еще?

Щека на обветренном лице Архипа дернулась.

— Уж не обессудьте, барин…

Он замолчал, ожидая.

— Да говори уж.

Он вскинул на меня глаза, полные какой-то мужицкой тоски.

— Татьяна Лукьяновна была на сносях.

Смысл архаичного слова дошел не сразу. Мозг просто отказался состыковывать факты. Москва. Записка. Холодное «Благодарю». На сносях. Я уставился на Архипа в ступоре, словно в идеально рассчитанном чертеже вдруг поползли несущие оси.

— Выкладывай, — хрипло шепнул я.

Мужик рубил фразы. Узнал случайно. Усадьба встала на уши, его оттерли от ворот, старый привратник в суматохе сболтнул лишнего. Роды. Потом по двору пополз шепоток, что барыня разрешилась пацаном. Записку вынесли уже после. Он прыгнул в седло и погнал сюда.

Пацан. Родила.

Первой вскинулась идиотская мысль: какого черта она молчала? И тут же разбилась. А с какой стати? С чего я вообще взял, что имею право занимать в ее жизни место большее, чем просто заезжий ювелир? Пока я ей что-то строчил, она устраивала свою личную жизнь, замуж вон вышла, родила.

Я нехотя вспомнил ее дом, порядок. Заваренный чай, отцовские гроссбухи, тон, от которого приказчики начинали суетится. Рядом с такой женщиной дом оживал.

И пока я тут сторонился от простых житейских вещей, отбивался от женитьбы, спасибо Мирии Федоровне, кто-то наоборот, устраивал свою жизнь. У нее своя жизнь. Мужчина, доказывавший свое право присутствовать рядом делами, а не оптическими фокусами. Семья, которую хитрый Якунчиков-старший наверняка уже организовал по всем правилам купеческого торга. Счастье, к которому я не имею ровным счетом никакого отношения. Какого дьявола я вообще влез туда?