— Пока я могу обещать, что устоим до Рождества. Потому что Рождество завтра. Как вы знаете, в замке пять сотен человек, четверть из них — женщины, треть — старики, а мужчины могут носить камни и копья на стены, но не умеют их метать. Когда началась осада, у меня была сотня рыцарей и кнехтов, теперь нет и половины. Мы пережили два приступа… Из оставшихся воинов большая часть — наемники, те же баски и арагонцы. Мы хорошо им платим, но они католики…

— Большинство этого сброда не верят ни в Бога, ни в дьявола! — хмыкнул Рамон.

— Да. Но когда это станет выгодно, они вспомнят, что крещены как католики.

— Зато в войске у Юга дез Арси полно сочувствующих нам, — возразил Рамон. — Они пропускают сюда крестьян, и у нас есть еда.

— Сухие овощи и мука.

— Но это лучше, чем кожа сапог! И воды в наших цистернах хватает! — запальчиво возразил Рамон. — А в армии Юга болезни и ропот. Мы можем держаться еще очень долго!

Пьер-Роже ответил не сразу. Некоторое время молча водил по темной доске стола затянутым в кольчужную броню пальцем, затем вздохнул:

— Юг из кожи лезет, отрабатывая дарованное ему Людовиком место сенешаля Каркассона, но войско его — из местных и не рвется в сечу. Но вы забываете, что там еще епископы Амьель, Дюран и инквизитор Ферье. Эти псы Господни просто так отсюда не уйдут. Особенно Ферье.

— Он достойный последователь Гийома Арно, упорный в преследовании еретиков, — тихо сказал старик, и присутствующие поняли, что он читает по памяти строки из письма, найденного у погибшего при штурме замка крестоносца, — своим железным посохом, словно палицей, он разит еретиков и их подпевал, имя его звучит в их ушах, словно свист меча…

— Гийом Арно уже больше двух лет горит в их аду вместе со своими палачами! — жестко сказал Пьер-Роже, и глаза его вспыхнули. — И Ферье давно пора туда же. Я бы мог, Совершенный, если вы разрешите, с небольшим отрядом ночью пройти сквозь караулы Юга, раз уж они открыты для нас, и пробраться к палаткам Господних псов. А там…

— Никак не можешь забыть резню в Авиньоне? — съязвил Рамон. — Когда ты и твои сержанты порубили топорами одиннадцать безоружных инквизиторов? Но здесь не сочувствующий нам город, а вражеское войско. Безоружных крестьян караулы Юга пропускают, но боевой отряд… Никто из них не захочет болтаться в петле. В лучшем случае, вы пройдете первую линию, а потом вас подымут на копья.

— И пусть! — грохнул по столу железным кулаком рыцарь. — Это будет славная смерть! И я счастлив, что небо позволило мне уничтожить тех псов. Вы забыли, что они сделали с нашим краем? Кто вырезал двадцать тысяч жителей Безье, всех до единого? Там Добрых Людей было — один на сотню. Но этот пес, Арно-Амори, Папский легат, сказал: «Убивайте их всех! Господь признает своих!» Семь тысяч сгорело только в соборе — их соборе! В Браме всем жителям отрезали носы, губы, выкололи глаза, оставив один глаз старику, чтобы он мог привести искалеченных к нам, и чтобы мы ужаснулись и покорились. В Лаворе они вырезали всех сдавшихся защитников, а командовавшую ими вдову Жиральду сначала отдали солдатам на потеху, а затем швырнули в колодец и забрасывали камнями, пока она не перестала кричать. А ведь она всю жизнь творила только добро! И это рыцари, воющие во славу Господню? Что мы им сделали? Молились не так и не слушали их косноязычных монахов, обожравшихся десятиной?