Я подхожу к мельнице, жду, когда оттуда выйдут мои ландскнехты.
— Двое останутся здесь со мной, а остальные могут зайти внутрь и отдохнуть, — разрешаю я. — Но будьте наготове.
— Да, шевалье, — произносит капрал Бадвин Шульц — рыжеволосый и конопатый здоровяк.
Меня весь обоз называет шевалье, хотя отлично знают, что я не французский рыцарь. Видимо, у них благородный иностранец, хороший воин, ассоциируется именно с шевалье.
Первыми, примерно через час, подходят четыре сотни солдаты. Я выстраиваю три сотни на берегу справа, а четвертую — слева. Фитили потушены, но в каждой сотне есть медный сосуд с горящими углями, чтобы быстро поджечь их, если враг пойдет в атаку. Мимо солдат начинают проезжать нагруженные сани. Двигаются молча и быстро, чтобы успеть до рассвета. Обоз длинный, сто семьдесят саней. На них хлеб, мука, бобы, соленая и вяленая рыба, оружие, порох, несколько фальконетов и клетка с почтовыми голубями. Птицы считаются более надежными почтальонами, чем люди. Они не предают и не могут заблудиться.
Возвращается Дирк ван Треслонг и докладывает:
— Голова обоза уже в городе. Вигбольд ван Рипперда передал послание князю, — и протягивает мне свернутое трубочкой письмо.
— Оставь у себя, — говорю я. — Если начнется заварушка, сразу уходи к лошадям и скачи в Лейден, нас не жди. Письмо не должно попасть к испанцам.
— Хорошо, — неохотно соглашается Дирк ван Треслонг.
Ему, видимо, хочется пострелять из пистолетов, подаренных дядей и сейчас заткнутых за пояс. Кобура пока не прижилась. Кроме меня, никто ею не пользуется.
Мимо нас проезжают одни за другими сани. Кажется, что никогда не кончатся. Слышно только всхрапывание лошадей и изредка щелчки кнута. До ближайшего лагеря испанцев метров восемьсот. Пока там тихо. Зимой теплолюбивые испанцы теряют половину боеспособности. Мне кажется, часовой, услышав шум на реке, не будет поднимать тревогу. Иначе придется переться куда-то, мерзнуть вместо того, чтобы, сменившись с поста, спать в теплом помещении. Часовые на мельницах не стреляют, значит, все в порядке.
Ян ван Баерле сопровождал последние сани.
— Все прошли! — докладывает он радостно.
Я жду минут десять, после чего приказываю ландскнехтам:
— Поджигайте мельницы и догоняйте меня.
Незачем оставлять испанцам теплые блок-посты у реки. Пусть несут службу в восьмистах метрах от нее. Так будет удобнее обеим сторонам конфликта.
Снег все еще падает, медленно и, как мне кажется, печально. Я иду по дороге, накатанной и натоптанной на льду десятками саней и сотнями людей, к тому месту, где стоят наши лошади. Сбиться невозможно. К утру следы немного присыплет, но испанцы все равно поймут, что прозевали помощь осажденным. Наказывать будет некого. Часовые исчезнут бесследно. Разве что весной обнаружат недогоревшие кости. За мной идут Ян ван Баерле и Дирк ван Треслонг. Судя по репликам, которыми они обмениваются шепотом, оба с одной стороны довольны, что поучаствовали в такой операции, а с другой расстроены, что не остались в городе.