Скрыть всё, само собой, не вышло. К вечеру знало капральство, к ночи — вся рота. Мы все тут как в большой деревне, а в деревне такое не скроешь.

Пятеро старослужащих пришли всей артелью, Федот впереди, за ним остальные, подошли ко мне, молча разглядывая, будто хотели насверлить во мне дырок взглядом.

— Отправляй в обоз его, Гусев, — сказал наконец Федот. — К хворым, пока все не заразились. Сейчас же.

— Нет, — отрезал я.

— Всех нас положить хочешь? — спросил Федот.

Он, по сути, был прав. Оспу, и на что она способна в армии, он видел, за пятнадцать лет службы не мог не видеть.

— Он уже четыре дня больной. Если кто заразился, то заразился ещё вчера, а отправишь его сейчас — толку не будет, только молодого убьёшь, за ним в обозе ходить некому, — сказал я. — Свалят под рогожу к остальным больным, и покуда не помрёт.

— А если ещё кого заразит? — спросил Федот. — Тебе вот откуда знать? Добротой своей десятерых положишь заместо одного.

— Не положу, — сказал я.

Наши взгляды встретились, уступать Федот не желал. Не только потому что боялся оспы. Не желал уступать из принципа.

— А ты кто такой, чтобы решать? — выступил Ерёма из-за спины Федота. — У нас Тимофей Иваныч командует, а ты так — пятое колесо, при Иваныче состоишь.

Ну вот, собственно. Хвост при собаке.

За спиной моей вдруг объявился Иваныч. Постоял немного, пожевал губами, оглядел всех собравшихся.

— Вася сказал — не отправлять, — сказал он негромко. — Стало быть, не отправлять.

И всё. Ветераны постояли ещё секунду-другую и начали расходиться, Федот только зыркнул напоследок.

Никаких доводов, ни слова по существу проблемы. «Вася сказал», и всё, других аргументов не требуется.

Егорку положили в фуру с ротным имуществом, освободили немного места среди тюков, застелили рогожей. Ходить за ним взялся Иваныч лично, оспой он переболел давным-давно, чуть ли не в детстве, и второй раз уже не возьмёт.

А я вот подойти не мог, и это было самым паскудным. Потому что чистый, непорченый. Бесполезный.

На следующий день ко мне подошёл Кирилл.

— Василь Петрович… Ты б почитал ему, а? Ты ж грамотный, да и книжка Никодимова у тебя, некому больше… — попросил он, чуть замявшись.

Псалтырь так и лежал у меня за пазухой, вместе с неотправленным письмом. На таком марше не до писем.

Взялся читать, куда деваться. Достал разбухшую от влаги книжицу, стоял в грязи, в трёх шагах от фуры, под мелким дождиком, и читал вслух, не веря ни единому слову.

Но других лекарств у меня не было.

Егорка ворочался под рогожей и бредил в жару. Звал маму, звал Дуняшу, бормотал что-то, и у меня не было ни одного средства, чтобы облегчить его страдания.