— Василь Петрович… — позвал он в момент, когда стало чуть легче.

— Тут я, Егорка.

— Коли помру… Матери отпиши? А то она и не знает, где я… — попросил он.

— Сам отпишешь, поправишься и отпишешь, грамоте научим тебя, — сказал я.

Егорка не то вздохнул, не то всхлипнул и затих.

На пятый день лихорадка спала, и по всему телу у него пошли пузыри. Капральство выдохнуло и перекрестилось, жар ушёл, значит, на поправку идёт.

Радость закончилась, когда на очередном раскисшем взгорке фура села намертво. По самые ступицы.

Лошади хрипели и рвали постромки, колёса уходили в грязную жижу всё глубже и глубже. Солдаты обтекали нас и шли дальше, сзади орали другие возницы.

Подошёл ротный обозный, поглядел, сплюнул в грязь.

— Бросайте к чёрту, — сказал он. — Постромки режьте, лошадей забирайте. Чай, не первую бросаем.

— У нас человек в ней.

— Ништо, достанете его, — сказал он и ушёл.

Достанем. Как же, достать Егорку из фуры, значит, положить его и бросить, потому что тащить на себе оспенного никто не станет.

— Толкать надо, братцы, — мрачно произнёс я. — Ну-ка, навались!

Никто не шелохнулся.

Я встал в колею, в грязь, прислонился к телеге, а капральство смотрело. Кто отводил глаза, кто нет. Хоть ори, хоть не ори, толку не будет.

А потом рядом со мной встал Иваныч, молча, даже не поглядев в мою сторону. Дошёл до заднего колеса, где грязи были по колено, и где никто не хотел стоять, потому что до Егорки там было ближе всего, и упёрся плечом в обод.

И тогда пошли все. Трифон встал рядом, за ним Григорий, Андрейка, Сенька, потом и Федот со своими, матерясь в три этажа. Два десятка человек облепили фуру, возница хлестнул лошадей, и мы навалились. Фура выскочила с чавкающим звуком, будто земля её пожевала и выплюнула, и покатилась дальше.

— Пошла, — выдохнул Иваныч.

И встал. Просто встал посреди дороги и не шевелился, а лицо у него сделалось серое, точно эта самая грязь.

— Ты чего, Иваныч? — обеспокоенно спросил я.

— Погодь, Вася, — тихо ответил он. — Обожди. Сейчас я, сейчас…

Он постоял так, не разгибаясь, где-то ещё минуту, а потом очень медленно сделал шаг. Потом второй.

— Идём, братцы, — сказал он. — Чего встали-то…

И пошёл, потихоньку. Ещё восемь вёрст в тот день он отмахал вместе с ротой.

А Егорка выжил. Лицо попортилось оспинами, но он остался жив, и больше оспа его никогда не тронет, а я всё ещё был беззащитен перед заразой.

Иваныч же так и не выпрямился.

Ходил, таскал ружьё, мешок. Садился на привалах медленно-медленно, будто грузил хрусталь, опираясь на фузею или трость. И вставал так же медленно.

Я в конце концов не выдержал, поймал его одного на разговор, хоть это было и непросто.