Никто ничего не сказал, виновато опустили глаза. Я постоял ещё немного и вернулся к одеялам.

Нашему полку выпала честь зимовать в Курляндии, хотя я надеялся на то, что мы останемся в Мемеле. Вся армия теперь рассыпалась на отдельные подразделения, которые теперь растекались по окрестным землям, занимая крестьянские избы и бюргерские дома. Кому-то везло больше, кому-то меньше. Самые везучие расположились в Мемеле, Митаве и Либаве, самые невезучие вынуждены были тесниться в латышских деревнях, где никто и слова по-русски не понимал. Нам же достался небольшой городок со старой орденской крепостью Фридрихштадт.

Назван он был так не в честь нашего противника, прусского короля, а в честь какого-то местного герцога, но солдаты всё равно зубоскалили, что жить будем дома у нашего неприятеля.

Я же снова взялся за учёбу, только теперь постигал не мастерство фехтования, а искусство управления персоналом. Всё больше времени проводил с фельдфебелем Климовым, с сержантом Беловым. Познакомился с командирами других капральств, я и раньше их знал, конечно, но теперь вынужден был общаться чуть ближе, как равный с равными. Первым командовал Белов, несмотря на сержантский чин, второе было наше. Третье капральство принадлежало угрюмому седому капралу Темникову, четвёртым командовал сравнительно молодой и улыбчивый капрал Жуков.

Иваныча я тоже не забывал. Навещал, приносил гостинцы, когда не было времени у меня — отправлял к нему кого-нибудь из артели. Старик поначалу ворчал и бесился от моей заботы, а потом смирился, особенно когда я напомнил ему, как он выхаживал меня после порки.

На постой нашу артель определили к вдове кожевника, в дом с земляным полом и огромной печкой, на которой сушились травы. Хозяйка по-русски знала четыре слова — «нельзя», «можно», «спасибо» и почему-то «голубчик», и этого ей вполне хватало, чтобы держать в строгости восьмерых солдат. Егорку, рябого и тихого после болезни, она жалела и подкармливала, Сеньку и Никифора лупила полотенцем, Григория побаивалась и вежливо ему кланялась. Порядок в доме, впрочем, установился отменный.

Зимние квартиры быстро показали, что для солдата безделье опаснее войны, как говорится, безделье — это игрушка дьявола. На марше солдат всё время занят, шагает, тащит, ворочает, мёрзнет, думает, чем бы набить брюхо, а на зимних квартирах у него заводится свободное время, которое большинству солдат девать некуда, и энергия превращается в дурость.

Ещё и наличие в Фридрихштадте корчмы с хлебным вином усугубляло дело, будь это глухая деревня, в этом плане всё было бы проще. Но хлебное вино здесь было, дрянное, зато дешёвое, и уже на вторую неделю зимовки я недосчитался двух казённых одеял.